— Хорошие, — согласилась Кася. — Сладкие.

— На меду, — сказал он.

— Я мед принесла, — Кася кивнула на корзинку, которую младшие девочки уже успели разобрать. — От матушки. — она сглотнула подступившую слюну вместе с клюквенным соком. — И от себя.

— Ой, с чего же это? — он приподнял бровь, ту, которая была целой, и все равно поморщился.

— В знак извинения, — Кася боялась, что голос ее подведет, но он прозвучал вдруг удивительно звонко. — Чтобы заживало быстрее.

Богдан рассмеялся. Ясна покачала головой, цокнула языком и встала из-за стола — проворчала, что ноги хочет размять. Намекала, что они засиделись.

Оксана оторвалась от своей хозяйской возни и шикнула на дочерей, чтобы те отстали от кошки. Кошка радостно вырвалась и спряталась за печкой.

— Заживет, куда денется, — Богдан коснулся пальцами раны. — Сам дурак.

Кася удивленно на него посмотрела.

— Услышал, что девки шепчутся, смотреть пошел, — признался он с усмешкой. Значит, Оксана была права. — Думал, может, погляжу, присмотрю себе невесту. Кто ж знал, что у девок нынче рука тяжелая? Вы в следующий раз в бане гадайте, — Богдан подмигнул, скосился на мать и подвинулся к Касе поближе, понизил голос до шепота: — Знаешь, как делается? Задираешь подол и в дверь голой ж…

Он ойкнул, получив от матери затрещину, но смотрел совсем не виновато, с доброй хитрецой. Кася покраснела, хотя сама прекрасно про это гадание знала, и отчего-то захихикала, по-глупому совсем.

Хорошо, что Ясна не слышала — отвлеклась, застала только эту затрещину и глупое Касино хихиканье.

— Пирогов домой возьми, — сказала Оксана, когда Кася засобиралась домой. — Матушке передашь. Спасибо ей за заботу.

— Передам, и вам спасибо большое! — Кася приняла из ее рук корзину и поклонилась.

Муха не стала их провожать, только вышла из своей конуры и зевнула.

Небо висело над головой низко, молочно-серое, тяжелое-тяжелое, но снег прекратился.

— Приходи еще, если надумаешь, — Оксана переминалась с ноги на ногу и зябко ежилась. Она снова надела кафтан, набросила на плечи. — С кошкой играть.

Было это приглашение? Или просто из вежливости?

Ясна потянула Касю за рукав прежде, чем та что-то сказала.

— Пойдем, пойдем, а то ветер, вон, неприятный какой. Давай, Оксанушка, — она махнула хозяйке дома рукой. — Доброго тебе вечера сегодня. Спасибо за угощение.

— До свидания! — Кася тоже помахала рукой в красной рукавице.

Проскрипели воротца. Зашелестели Оксанины юбки. Муха еще раз зевнула с протяжным собачьим подвизгиванием и, поскуливая, уползла к себе.

Жила на свете девка, и не было у нее сердца.

Ум-разум был, глаза были зоркие, руки крепкие, а сердца бог не дал.

Оттого не пела она — песня ведь в сердце рождается, оттого смеялась нечасто, и смех ее был — что земля в засуху, пустым, колючим. Оттого пища, ею сделанная, была пресной, почти безвкусной. Жила та девка и не знала, счастлива она или нет: счастье-то там, где сердцу тепло.

Родители у нее были добрыми людьми, погоревали — да видят, что дочка растет хорошая, ладная и складная, работящая. Старших почитает, младших не обижает, и пусть нет в ней сердечности, но и зла нет. Живет — и живет. Живут же люди кто без глаза, кто без руки, кто ногу подволакивает, а эта вот — без сердца.

Но шли годы, росла у девки коса, старели родители, и вот пришло время жениха ей выбирать. Свахи девку нахваливали, мол, и семья у нее хорошая, и приданым не обидят, и сама — здорова, крепка, умна, будет доброй женой кому-то. Да только не складывалось. Приезжали женихи кто к дому, кто на вечерние посиделки заходил, кто останавливал девку на улице, поговорить, проводить, да все как один потом говорили: странная она, будто не живая девка — а куколка деревянная.

Все в ней хорошо: лицо круглое, глаза ясные, сама высокая, крепкая, говорит складно — видно, что не слабоумная. Но женитьба — дело такое, хочется прожить бок о бок с той, от которой тепло на душе становится, а эта как улыбнется — так жуть берет.

Разбегались женихи, и ни приданое, ни что иное их не удерживало.

Родители грустили, а девка знай себе жила, племянников нянчила: качала колыбели, но не пела, а дети ее слушались, но не любили. Так все и стали думать, что проживет она одна до самой старости, не счастлива, но и не несчастна.

И вот один парень увидел ее случайно и влюбился, как дурак. Ходил за ней хвостом, на дудке играл, сказки рассказывал, смешил, а ей все равно было. Постоит, послушает — и дальше пойдет. Парню стало жалко девку без сердца. Что за жизнь такая — без радости? Пришел он к ее родителям и говорит:

— Отдайте дочь за меня замуж!

А был он беднее, чем полевая мышь, домик у него был старый, покосившийся, и клочка земли своего не было.

Родители девки и задумались: надо ли отдавать дочь тому, у кого добрый нрав, но из вещей только старая шапка и старая дудка, а в доме — холодные стены и земляной пол? Лучше пусть в отцовской избе век свой доживает.

Парень тогда сказал:

— А если я найду ей сердце?

Отец горько рассмеялся:

— Сердце найдешь, говоришь? Ну-ну.

— А вот и найду! Пойду по свету и через год вернусь, вот увидите: будет ваша дочь петь и радоваться!

Мать вздохнула, а отец покачал головой.

— Будет радоваться — и горевать тоже будет, как все люди. Но что поделать — попробуй, добрый человек, может, выйдет что толковое. Получится — отдам за тебя дочь и сам для вас дом построю.

Дал он парню крепкие сапоги, денег горсть и благословил на дорогу.

С тем парень и ушел.

Долго он бродил по свету, сердце для любимой искал. У мудрецов спрашивал, у святых отцов, у старых знахарок и у черных ведьм: как, мол, найти сердце для девки, что родилась без сердца? И никто не знал. Мудрецы говорили, что не бывает так, чтобы человек без сердца родился: сердце по телу кровь разгоняет, нет сердца — и человек умрет. Святые отцы говорили, что на все воля господа: раз такой девка родилась, значит, послано оно ей в испытание, родителям в наказание, другим в предостережение. Старые знахарки качали седыми головами и признавали свое бессилие, а черные ведьмы смеялись над парнем: полюбил бессердечную — вот и страдай теперь сам, нечего людей от дел отвлекать.

Прошел почти год, надо было возвращаться к отцу девки — ни с чем. Загрустил парень, посмотрел на стоптанные сапоги и развернулся к дому.

Шел он, шел, грустил и думал, как быть. Не себя было жалко — невесту несостоявшуюся. Добрым был тот парень — себе на беду.

Солнце за лес закатилось, звезды на небе зажглись, вышел месяц из-за облака, смотрит хитро, улыбается остро. Тень впереди парня бежит по земле, а тут сзади ее другая тень нагоняет. Парень обернулся — перед ним человек, не видно во тьме, молодой или старый, сам весь черный, невысокий, но крепкий, и шапка на брови надвинута. А на шапке — петушиное перо, длинное, на ночном ветру трепыхается.

— Здравствуй, — говорит тот человек. — Доброй тебе ночи, дружочек. Куда путь держишь?

Парень и сказал — куда, и пошли они дальше вместе.

А молча идти скучно, вот и разговорились, и парень все рассказал: ходил, мол, сердце искал для девки бессердечной, но не нашел.

— Девка без сердца — то не радость, но и не редкость, — рассмеялся человек. — Каждая вторая, считай, мается тем недугом, пока не встретит, кого надо. Любишь ее?

— Люблю! — ответил парень. — Очень люблю!

Помолчал человек, подумал, бороду почесал и говорит:

— Я много лет по миру хожу и всякое видел, всякое разумею. Легко горю твоему помочь, да плата высока будет. Но плата тебе по силам, дружочек.

— И что же то за плата?

Человек рассмеялся — звезды на небе ему ответили, раздался над миром серебристый звон.