— Есть, — ответил Лиса с хитрой усмешкой. — Да эта больно в душу запала. Так смотрела на меня, — он окинул Касю взглядом с головы до ног и таким взглядом, что Кася покраснела совсем.

— И вовсе я не смотрела! — воскликнула Кася громче, чем хотела бы.

Этот крик что-то сломал. Что-то изменилось, незримое, но осязаемое. Все трое замолчали, глядя друг на друга, а потом хлопнула дверь часовни и кто-то едва видимый в сумерках спустился вниз.

— Вы чего разорались, как придурошные? — свистящим шепотом спросила старушка. — Вас что, не учили, что в святых местах нужно тишину блюсти из уважения и смирения?

Она опиралась на низенькую клюку, вырезанную из узловатого, затейливо изогнутого куска дерева. Выцветшие, но зрячие ещё глаза, окруженные сеточкой морщин, смотрели на Касю строго, а когда старушка перевела взгляд на чужака, стоящего с ухмылкой, будто ничего не слышал, глаза сощурились.

— Уходи отсюда.

— А то что? — спокойно спросил Лиса.

Так спокойно, что стало не по себе.

— Главе пожалуюсь, что за дочерьми его друга волочишься, когда они отстать просят.

— Так я спросить, не надо ли проводить…

— Уходи.

Она подошла к нему почти в плотную.

Лиса фыркнул и, порывшись в карманах, достал ещё одну монетку, бросил ее в родник к первой.

— Приходи к нам, Катаржина, — сказал он, посмотрев Касе в глаза. — В любой вечер. У нас весело. И сестру приводи!

И пошел прочь, только шагов через десять обернулся и крикнул:

— Мы у реки стоим, спроси Лису, там знают!

— Пошел прочь! — старушка-богомолка осенила себя святым знаком и повернулась к ним: — А вы что встали, рты разинули? Понравился вам колдун степной?

— Колдун? — удивилась Маржана.

— Вон, как головы задурил, ишь, — старушка пробормотала что-то тихо, то ли молитву, то ли заговор. — Глаза злые, косые, сразу видно — колдун. И говорит ласково, мягко стелет, — она посмотрела на Касю. — И в головушке сразу пусто стало, да?

Кася смутилась. Маржана взяла ее за руку, пойдем, мол.

— Спасибо, бабушка, — сказала Маржана и поклонилась.

— На благо, внученька, — богомолка подтолкнула клюкой яблоко, все еще плавающее в воде, и с удивительной для старости ловкостью наклонилась и достала его. — Не вздумай ходить! — пригрозила она Касе. — Эти тут проездом. Постоят, погуляют, наберут людей — и исчезнут, а тебе дальше жить.

Она достала нож, маленький, с кожаной оплеткой, села на скамью и принялась разрезать яблоко на дольки.

— Проездом? — спросила Кася.

— А то! Где-то полыхает, а эти идут на запах дыма. И других с собой тянут.

Кася бросила растерянный взгляд на сестру.

— Воевать они идут, — сказала Маржана глухо. — К границам. Там неспокойно.

— Одни разбойники других бить идут, — сказала богомолка и пробормотала что-то себе под нос.

— Внучка, возьми яблоко, положи птицам, — сказала она громче, не обращаясь ни к кому прямо. — У крыльца кормушка. Утомилась я что-то. А ты мне воды подай, — попросила она Касю. — И Богуславе передавай от меня добрый привет, когда увидишь.

I

Якуб приехал как обещал, ничто ему не помешало: ни дожди, ни лихие люди, ни болезнь. Было солнечно и тепло, будто бы лето решило задержаться, только деревья уже во всю желтели и по утрам стоял над рекой туман.

Маржана ходила то румяная, то бледная. Она успела дошить себе убор, и хорошо: от волнения руки ее, умелые и ловкие, стали будто чужими, пальцы не слушались, стежки ложились криво, хуже даже, чем у Каси. И мысли путались, и взгляд горел. Кася с Милой переглянулись и улыбнулись друг другу: вот тебе и сердце ледяное, пришло время — само растаяло.

Приехал Якуб с братьями, привез гостинцы, подарочки всем, а больше всех — будущей теще. Крепкий чай, сладости, жемчуг, серебряная утварь, книги, чего только не было! Он выкладывал все, Софья улыбалась, а Маржана смотрела внимательно. Сестры сразу поняли: не сам выбирал, невестушка подсказала, чем ее матушку задобрить. Самой Маржане Якуб привез новые сапожки из мягкой кожи, с вышивкой на голенище и блестящими латунными пряжками. Мила фыркнула, мол, мог бы и побольше подарить, но Якуб только усмехнулся:

— А что возить туда-сюда? Не к Маржане подарки приехали, она сама к ним поедет. Будет дома свои сундуки разбирать.

Он подмигнул невесте, а Маржана задрала нос.

— А сапоги новые в дорогу — дело хорошее, — сказал Микаш.

Он приходился Якубу младшим братом и Кася помнила, как он сидел и улыбался на сватовстве.

Казалось — то недавно совсем было, вчера ли, позавчера, двух дней не прошло, но нет. Не успела Кася моргнуть, не успела выдохнуть, не успела за руку сестру взять, а все, вот и свадьба. Уже готовят столы во дворе Томаша, уже доходят в печах пироги, уже лежат в церкви обручальные кольца, золотое и серебряное, оба — с маленькими круглыми гранатами, красными, как загустевшая кровь. Уже скатерти достали из сундуков, принесли утварь, сколотили лавки, чтобы всем хватило места. Завтра вернутся молодые из храма — и откроют ворота, пусть знает город, что Томаш щедр, пусть радуется за его дочь от чистого сердца каждый, кто зайдет во двор.

Вечером Маржана по обычаю ходила в баню с подругами и сестрами, Кася пела со всеми песни, смеялась, щурилась от влажного, густого пара, пахнувшего травами. Вместе со всеми помогала сестре расчесывать волосы, вместе со всеми подавала ей одежду, вместе с Милой надевала на Маржану чистую сорочку, мужскую, сворованную у жениха — тот, конечно, про обычай знал, и привез новую, оставил ее на видном месте, а Мила забрала. Кася была вместе с сестрой, жадно глотала последние часы перед тем, как станет Маржана кем-то другим, незнакомым. И казалось Касе, что хоть она и поет со всеми, смеется со всеми, двигается со всеми вместе, хоть рядом с ней сестры — на деле стоит она в стороне и смотрит как бы со стороны. Причитает со всеми, грустит о невестиной доле, о разлуке печалится, а в глазах у самой — ни слезиночки.

И в храме, стоя рядом с певчими, повторяя славу Господу, Кася чувствовала, что не здесь она, не со всеми, что мысли ее — в прошлом, в зиме еще, в том дне, когда матушка показала ей расшитый жемчугом венец. Или в будущем, которое не случилось пока, в котором она, а не Маржана, стоит у алтаря, прикрытая полупрозрачным кружевным полотном, и держит в руках тонкую свечу. Кася пела, а мысли ее блуждали далеко-далеко. И святые, суровые и грустные, смотрели на нее большими глазами со стен и потолка, и казалось Касе — знают, что у нее на уме, в душе и на сердце.

— Что, деточка, — спросила Ждана, когда они шли из храма. — Грустно тебе?

В носу все еще стоял запах ладана и свечного воска. Людей в храм набилась — тьма, и сейчас, на улице, почувствовав прохладу и свежесть осеннего воздуха, Кася поняла, что от духоты и переживаний у нее зарумянились щеки — аж жгло. Она прижала ладони к лицу, но пальцы тоже были горячи, не помогло.

Хотелось плеснуть в лицо ледяной водой из родника. И плакать тоже хотелось. И исчезнуть, сбежать куда-то. Грудь распирало чувством, но не радостью, а чем-то другим.

— Грустно, — не стала скрывать Кася. — Так грустно, тетка Ждана, что хочу смеяться и танцевать — а получается только со стороны смотреть!

Ждана обняла ее, Кася даже удивилась, но отстраняться не стала. Пахло от свахи вином, едва-едва, глаза от слез блестели, но улыбка была радостной. Чистой.

— Ох, Касенька, — она прижала Касю к себе, как Маржана иногда делала. — Жаль с сестрой расставаться? Уедет далеко, да? Ничего, милая, ничего! Поплачь, если надо! Поплачь! А потом веселись от души, чтобы сестре тоже весело было, что ты радостная!

Кася почувствовала, как в груди что-то оборвалось, как натянутая слишком сильно нить, дзынькнуло, и сразу будто легче стало. И слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, мир перед глазами поплыл.

Ждана остановилась, прижала Касю к своей груди. Над ухом зашелестели, застучали бусины — сваха на свадьбу, которую устроила, сама принарядилась, надела много ниток, алых, желтых, прозрачных, и рубаху с богатой вышивкой, и красную кичку. Бусы холодили щеку, Ждана гладила Касю по голове, ворковала что-то утешительное.