— Сеня!

Он обернулся к ней, лицо удивленно вытянулось. Ведро, которое он только что вытащил, опрокинулось и пролилось на землю.

— Г-г-госпожа Катаржина, — Сеня снял шапку и поклонился.

Кася остановилась в шаге от мальчика. Дыхание сбилось — и от бега, и от волнения. Сеня поднял ведро, вернул на место, замер.

— Хотели что-то, госпожа Катаржина? — спросил он.

Кася видела, что глаза у него покрасневшие, щеки обветренные.

— Я… — начала она. — Я узнать… Как ты? Как матушка?

— Хорошо у нас все, — ответил Сеня, цепляя ведро крючком. — Ну… Насколько может быть хорошо.

— Может, помощь нужна? — спросила Кася, потянувшись к нему.

Ведро с грохотом упало вниз, крючок слетел, Сенечка выругался и наклонился над колодцем. Кася тоже наклонилась: влажный холод поднимался из глубины, темнел сруб, плескалась внизу водица, почти не тронутая морозом — а в ней плавали кусочки льда и упавшее ведро.

Сеня тяжело вздохнул, пар вырвался у него изо рта.

— Я… — прошептала Кася. — Мне так жаль!

— О чем жалеете-то, госпожа Катаржина? — спросил Сеня с горькой насмешкой. — О ведре упавшем? Так не говорите под руку человеку, который работает!

Кася отпрянула, как будто бы он в ее сторону водой плеснул, которой полы мыл.

— Не о ведре! — выпалила она.

— Так о чем же? — сощурился Сеня. — Или о ком же? О брате о моем жалеть решили? — спросил он вкрадчиво.

Кася кивнула и открыла рот, чтобы сказать что-то… что-то, что только складывалось на языке, неловкое такое, глупое. Но не сказала, не успела. Сказал Сенечка.

— А нахрена мне жалость твоя нужна?! — выкрикнул он зло. — Помочь она хочет, посмотрите на нее! — Сенечка был зол и от того казался уже не мальчишкой тоненьким, а взрослым, запертым в детском еще теле. — Белоручка балованная!

Он замолчал, и Кася тоже не знала, что ответить. Нищие молчали, кто-то смотрел на них двоих, ехидно ухмыляясь.

Сенечка глотнул воздуха, поправил на голове великоватую шапку.

— Ты, Кася, горя не знаешь, живешь у батюшки за пазухой, творишь, что хочешь, — сказал он спокойнее, но будто бы еще злее. — Думаешь, помощью своей облагодетельствуешь нас? А нет, мы тебе не щенята, которых жалко на улице оставить, вдруг, замерзнут ночью! Помощь свою знаешь, куда засунуть можешь?

Он сказал — куда.

Кася покраснела и от грубости его слов, и от того, как больно они ударили.

— Хороша ты, Кася, — сказал Сеня и поморщился. — Брат мой тебя любил. А ты только себя любишь, я посмотрю. И стоять красивенько, чтобы все видели, как ты хороша.

Он плюнул под ноги, развернулся и ушел прочь, оставив ведро плавать в колодце.

I

Как только встал лед, так началась зимняя торговля, не такая бойкая, как осенняя, но тоже веселая. Когда Кутжа отпускал Касю или когда ей на смену приходила Мила, можно было гулять между рядами лавок на площади. Кася смотрела на пряники, на пучки сухих трав, на зимние наряды, на ленты и бусины, на глиняные чашки. Она пробовала соленья, покупала себе и сестре орехи, гладила мех, где разрешали, приценивалась — чтобы потом отцу рассказать, где и чем торгуют. И смотрела на людей, на пришлых, говорила с ними о том, о сем. Касе нравилось это, а теперь, как она узнала про Богдана, такие прогулки по морозу выстужали в голове все плохое, а разговоры — ниочемные, с чужаками — приглушали тревожные, злые мысли.

Несколько дней прошло с тех пор, как случилось все, и вот Кася встретила на торжище странника.

Он был немолод, но крепок и высок, одет не по-здешнему, и одежда его истрепалась вся и затерлась. Умелая рука латала ее, но заплаток и плешивых пятен было так много, что бросалось в глаза. А на плече у него сидел зверек — ну что ребенок маленький и вертлявый, только весь в шерсти и с хвостом. Зверек был одет получше хозяина, в теплый тулупчик, меховую шапочку, новые, без дыр, и нарядные такие, что смотреть приятно.

Он соскочил на землю, сбив с хозяина шапку, и бросился к Касе, схватился за ее юбку.

Кася удивилась, не поняла сначала, кто перед ней, но не испугалась.

Руки у зверька оказались почти как человеческие, с голой кожей на ладошках, пальчиками, коготками. Умные глаза умоляюще смотрели из-под низких бровок, того и гляди заговорит, пожалуется на бродячую жизнь.

— Ну-ка, Тишенька, не приставай, — строго велел хозяин. — Простите, госпожа. Она клянчит.

От него пахло костром и лошадьми. Кася видела стоптанные сапоги с оборванными ремешками на голенище: там когда-то были пряжки, а теперь уже нет. Может, чужие, доставшиеся за бесценок, может, свои — значит, был этот человек когда-то богат, носил хорошее платье, суконный кафтан, шапку теплую, а теперь весь выцветший, залатанный, пыльный, на голове — темная тряпица, повязанная, как платок, в руках — дырявую шапку держит. Плечи вон, как держит, не сутулится, еще и на носу очки крошечные сидят, Кася слышала, что такие ученые-книжники носят. И бороды нет и усов тоже, только отросшая щетина на щеках и подбородке.

Кася покосилась на Ясну, которая торговалась у прилавка с рыбой.

— А можно, ну… Погладить? — спросила Кася у странника.

Тот улыбнулся и кивнул.

Кася села на корточки, протянула руку — Тиша тут же схватила ее за палец своими почти человеческими лапками, начала рассматривать ладонь, корчить рожицы, что-то изучать.

Было щекотно.

— Это обезьяна, госпожа, — сказал странник. — Они любят подражать, почти как дети. Я выкупил ее у цыган, жалко было. Привычка гадать, как видите, осталась. И клянчить тоже.

Кася хихикнула. Она вспомнила, что парни говорили про странников, которые первыми пришли и за городом встали: что был у них зверек-обезьянка. Значит, этот оттуда.

— Ну, что ты нагадала мне, Тишенька? — спросила она ласково.

Рядом громко заржала лошадь, и Тиша, испугавшись, заверещала и отпрыгнула, забралась на плечо хозяина, ловко цепляясь за одежду, и спряталась, прикрыла ладошками глаза.

Кася поднялась.

— У меня и угощения нет…

— Полно вам, госпожа, — усмехнулся странник. — Не балуйте, она и так у меня капризная.

Он погладил длинный, гибкий хвост, который оплетал плечо.

Кася хотела еще что-то спросить, но Ясна устала торговаться, обернулась, окликнула ее — не строго, но недовольно. Еще бы, стоит девица и треплется с каким-то бродягой, как со старым знакомым. Странник приложил к груди руку, наклонил голову и плечи и пошел дальше, а Кася подошла к Ясне.

— Что там, госпожа Катаржина? — спросила та.

Кася пожала плечами.

— Обезьянка.

— Придумают тоже! — проворчала Ясна, расплачиваясь с торговцем. — Не укусила?

Кася помотала головой.

Ей было зябко, нехорошо. С тех пор, как она узнала про Богдана, Кася плохо спала: ворочалась долго, лежала в темноте с прикрытыми глазами, думала тяжелые думы, а как засыпала — не отдыхала совсем. Закрывала она глаза, проваливалась в темноту — сны ей снились, путаные, неприятные. Кася видела в них Богдана. Память о нем, об их встречах, сплеталась во сне со знанием, что нет больше Богдана, и выходили сны страшными.

Вроде того, где Богдан за столом сидел и с собой звал, только хуже.

Он теперь не только сидел напротив, он обнимал Касю на мосту — и Кася знала, что он мертв. Или гнал сани по зимнему полю, а Кася в санях сидела и знала, что возница ее — мертвец, сейчас обернется — и вместо лица увидит она оскаленный череп. Или стояла она во сне у ворот, держала в руках сапог Агнешиного братца, а за воротами ходил кто-то, скрипел снег, стучали друг о друга кости, страшно было так, что Кася проснулась в слезах и жалась к Миле до самого утра.

— Что-то ты бледная, — сказала Ясна. — Не заболела?

— Спала плохо.

Зимний торг шел бойко, на площади сновали туда-сюда люди. Кася куталась в платок, не красный — в старенький, неприметный. Ей не было ничего нужно, она за Ясной увязалась только потому, что дома сидеть не хотела. Дома матушка, а взгляд у Софьи острый, зоркий. А Кася не хочет матушке рассказывать, что во сне Богдана-мертвеца видит: вдруг опять скажет, что не о чем горевать? Легко ей, конечно, так говорить! Поди выкинь из мыслей мертвеца, который в них засел, обжился, даже травы перед сном не помогают его не видеть.