Все вышло не так, не весело, как хотелось, и Кася загрустила. И заболела — попала под дождь, промокла, продуло ее ветром, начался жар — два дня она провалялась в горячке, два дня смотрела странные, путаные сны. Про бусики свои, про русалку с другого берега, про Богдана, которого искала на празднике и не могла найти.

Софья, сидевшая у Касиной постели оба этих дня, потом ее спрашивала, не случилось ли чего дурного?

— Нет, — сказала Кася, морщась, потому что ее заставляли пить горький, пахнущий анисом и грибами лечебный отвар, чтобы в груди не проросла злая болезнь.

С ней самой и правда дурного не случилось, если обиды не считать.

Но от праздника этого осталось у Каси пятно в памяти, похожее на липкий след от прогорклого, испорченного жира на столешнице. Ей хотелось бы смыть с себя это, оттереть, как бывало в бане оттираешь от себя дорожную грязь или пот, если долго-долго болел. Но не получалось, не забывалось.

И баня тоже не помогла: Кася ходила туда с матушкой и сестрой, как только смогла на ногах держаться. Телу стало легче, а на душе все еще чувствовалось это пятно.

Про то, что отца Федора сначала подожгли, а потом чуть не утопили, все знали и в Старореченске долго еще посмеивались над этим, как над хорошей шуткой. Одной Касе казалось, что не было в том ничего смешного.

Ходили слухи, что городской голова пытался было искать виновников, но не преуспел. Да разве найдешь их? Те, на кого сам отец Федор указал, отнекивались, мол, они не делали дурного — наоборот, сначала огонь сбить пытались, а потом подняли попа и потащили в воду, тушить. Неужели он такая скотина неблагодарная оказался? Разве по божески на добро так отвечать? Да и кто поджигал? Вокруг костры, поп хватил хмеля, видать, не уследил и махнул подолом по горящему.

А потом гроза всех разогнала и не до того было, чтобы за отцом Федором следить. Разве ж они ему пастыри?

Ну, очнулся в канаве голым — случается. Главное, живой и целый, даже бока не помяты.

Василинка вела себя как ни в чем не бывало. Будто не бросила Касю одну, не побежала с криками смотреть, как отца Федора окунают в реку.

Кася и так ее не слишком любила, терпела по доброте, а тут и вовсе перестала одергивать Милу, когда та придумывала Василинке обидные прозвища.

— А чего мне ее жалеть? — сказала Кася, когда Агнеша спросила, почему она с Василинкой не разговаривает. — Я ей венок сплела, лентой своей завязала его, а она? Бросила его, как только нашла себе занятие повеселее!

— Да будет тебе из-за венка злиться!

Но Кася злилась не из-за венка.

Отец задерживался в Торжке. Прошло несколько гроз, одна за другой, потом было тепло, а потом лето вдруг разразилось дождями и стало холодно, будто осень уже на пороге. Дороги развезло — вот и не ехал никто. Только письмо пришло от Томаша, что все хорошо, чтобы семья не беспокоилась.

Оксану Кася видела время от времени на улицах или у торговых рядов. С зимы она успела похорошеть, появились у нее новые наряды, простые, но красивые, по-вдовьему завязанный платок тоже был новым, красно-черным, с бахромой и кистями на концах.

— Здравствуй, Касенька, — сказала Оксана, когда они столкнулись лицом к лицу у прилавка со сладостями.

— Здравствуйте, тетка Оксана! — ответила Кася и улыбнулась.

Оксана улыбалась в ответ. Ее бесцветные глаза сияли, морщинки вокруг них казались совсем другими, не было той усталости, которую Кася видела зимой.

— А я вот… младшим угощение выбираю, Сенечка мой совсем взрослый стал, надо с именинами поздравить.

Кася купила им в подарок пряники, сказала, что от отца с матушкой — те часто дарили семьям работников что-то на праздники.

— Приходи к нам вечером, если хочешь, — сказала Оксана, пряча сверток под мышкой. Она не стала отнекиваться — взяла с благодарностью, хотя по лицу было видно неловкость.

— А вот приду! Если не усну. Я в грозу простыла сильно, — пожаловалась Кася. — С тех пор сплю, бывает, что кошка, днем и вечером. Сижу-сижу, а потом раз — и сестра меня тормошит, говорит, что задремала.

— Это болезнь еще не ушла, — Оксана сочувственно поджала губы и покачала головой.

Она переминалась с ноги на ногу, будто бы хотела еще что-то сказать, но не решалась.

— От батюшки письмо пришло, — сказала Кася.

— Я знаю, знаю, — Оксана закивала. — Мне госпожа Софья передавала весточку, что задерживаются. Ох, переживаю я, конечно, за Богданушку, как он там, в большом городе?

Их с Касей оттерли от прилавка, чтобы не мешались другим покупателям, и Оксана засобиралась домой, спохватившись, что надо проверить, как там девочки. Кася пошла за ней, все равно по пути было, и Оксана продолжила говорить.

— Я же вижу, что госпожа Софья не беспокоится, значит, и мне не следует! Томаш опытный в делах, если задержались, значит, надо.

— Батюшка Богдана хвалит…

— И хорошо, хорошо! Мне-то он не говорит. Сыновья такие, знаешь, Кася: их них клещами не вытащишь, если что не так, а Богдан и хвастаться не приучен. Вон, как купил мне платок и ткани на платья, так я поняла, что все хорошо. А до того молчал и молчал. Пошел к Томашу — а мне не сказался!

Она ничего не говорила ни про зимние их дела, про разбитую бровь Богдана, про шутливое жениховство. Кася видела, что говорят с ней не как с девицей, на которой сын жениться собирается, а как с дочерью хозяина. Значит, про их с Богданом встречи Оксана не знает. Может, тот и правда молчит при матери и в свои дела ее не посвящает. Воспитали так?

— Пойду я, Касенька, — на повороте Оксана тронула Касю за рукав. — Хочешь — приходи вечером, будем ждать. Где живем — знаешь, а двери для тебя всегда открыты!

— Хорошо, тетка Оксана! Смогу — зайду к вам!

Но в тот вечер зайти не вышло — Кася опять заснула, а когда проснулась — была уже глубокая ночь, за ставнями шелестел дождь, а рядом мирно сопела Мила.

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде…

Федор Тютчев

I

У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.

Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной — ни разочка не повернулся!

Крикнешь ему:

— Степан!

Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.

Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой — и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.

Спрашивали Аксинью:

— Кто там у тебя с утра ходит?

А она:

— Так то работники, землю вскопать надо.

Или еще отвечала:

— Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!

Или вообще смеялась и говорила:

— Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!

Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал — то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем — и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай — не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.

Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая — вот как назло умирать не собиралась.