А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:

— Ага, догада-алась!

И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.

Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.

И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:

— Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?

Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.

— Нет, — говорит он. — Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше — в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти — первое средство, приструнит.

Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.

Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может — злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю — встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.

— Догадалась, — говорит. — Опомнилась!

Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.

А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.

Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час — плюнул на землю:

— Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!

Сказал — и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.

На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи — пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову — так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.

Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило — и тогда от земли валил неприятный пар, от которого не просыхали толком ни волосы, ни белье, а в углах заводилась плесень.

Пахло дурно, и было муторно, от духоты голова тяжелела, по ночам Касе снились тягучие, липкие кошмары: то она тонула в болоте, то река, полноводная, чистая, вдруг заросла гниющей тиной, а потом полезли из воды мертвяки, утонувшие за год. Кася проснулась с колотящимся сердцем, долго вглядывалась в ночную темноту. Запах болота, гнилой воды, грибов, въелся в нос и выплыл вместе с Касей в душную, темную явь.

Река и правда зацвела. Девушки ходили купаться к Лешачихе — туда, где та разливалась в озерцо с песчаными берегами. Идти туда было неблизко, дальше, чем к березкам, но Кася видела там и Петру, и Ждану, и даже старика Рыцу разок — не поленился, доковылял. Вода в озере казалась темной от торфа, но не цвела и не воняла, а еще даже в эту страшную духоту оставалась холодной из-за бьющих на дне ключей.

И дорога до озера была красивая: сначала по полям, потом по лесу, хочешь — цветов наберешь, хочешь — ягод, когда пойдут. Вот так Кася однажды утром и шла с озера с подругами, сушила волосы, поотстала, потому что собирала раннюю чернику, водянистую еще, и поглядывала, не попадутся ли грибы, а у полей встретила Сенечку.

Кася не видела его с зимы, только издалека — так и не нашла повода зайти к Оксане в гости. Без тяжелой одежды, в простой своей рубахе и великоватых портках Сеня казался нескладным, как длиннолапый щенок-подросток. На голове у него была шапка, старая, с дырками, больше Сенечкиной головы и потому наезжающая на брови. Сеня поправлял ее и деловито хмыкал.

Увидев Касю, он застыл и как будто бы побледнел слегка.

— Здравствуй Сеня, — сказала Кася ласково.

— Здрасьте, госпожа Катаржина, — пробормотал мальчишка себе под нос.

Он молчал и смотрел на Касю как-то странно, испуганно почти, и то ли щеки надувал, то ли язык во рту перекатывал, как будто бы пытался что-то прожевать.

— Как матушка? — спросила Кася.

— Хорошо, — Сеня кивнул, а потом протараторил, едва не глотая слова: — Богдан вернулся, сказал, что на закате будет вас ждать у мостика, где кувшинки, вы знать должны, вот. Бывайте, госпожа Катаржина!

И он быстро, как заяц, исчез в кустах.

Кася удивилась бы, но в мыслях только одно осталось: Богдан приехал, значит, и батюшка с Маржаной вернулись!

Она припустила по дороге, забыв и про духоту, и про то, что недавно еще чуть не задыхалась от быстрых танцев, когда решила сходить с Милой на вечерние посиделки. Распущенные волосы, которые Кася только подвязала косынкой, чтобы совсем простоволосой не ходить, еще не высохли толком и били по спине.

Батюшка приехал! Маржана вернулась! Дома новости, угощение, радость!

— Ты куда? — спросила Агнеша, когда Кася поравнялась с ними.

— Мои вернулись! — бросила Кася на ходу и побежала дальше.

— Вот ведь несется, коза! — донеслось ей вслед. — Маржанке привет передавай!

— Переда-а-ам!

Дома, правда, она своих не застала: Маржана ушла в баню, Мила и Ясна с ней, отец — по делам в лавку. Кася потыкалась по углам, посидела с матушкой, нетерпеливо дергая ногой, выпрашивая, давно ли приехали, что привезли с собой, как добрались. Софья усадила ее на лавку в горнице, выдала чистый платок и велела как следует высушить волосы.

— Ветер нехороший гуляет, опять застудишься — мало тебе было что ли?

Кася сидела, как на иголках. Маржана вернулась из бани, пахнущая чистотой, мылом, травяным паром, румяная и счастливая. Она обняла Касю, посидела немного с ними, поела — время уже за обед пошло, а потом ушла в спальню.

Устала с дороги. Так устала, что не рассказала толком ничего: ни как жених, ни как дом, ни что видела в Торжке любопытного?

Отец на обед не пришел, видимо, дел в лавке накопилось немало. А значит — он там останется до позднего вечера и придет, когда остальные уже лягут спать. Если вообще в комнатах над лавкой не заночует.

Таков был Томаш, и перед тем, как бежать на встречу к Богдану, Кася в лавку зашла — обнять отца и поздороваться.

Перед закатом прошел короткий дождь и потому казалось, что небо горело от горизонта до горизонта. Капли висели на траве и цветах, с деревьев капало: заденешь ветку — получишь холодной воды за шиворот.

Но вот дышалось легче, чем с утра. Легче, чем до того, все эти душные дни. Будто и правда дождь принес с собой свежесть.

Кася не спешила, пока шла к ручью. Узкий мосток, перекинутый через него, прятался в зарослях камыша, несколько бревен и доски, положенные на них крестом, уже давно посеревшие, но все еще прочные.

Богдан ее ждал, лежал на животе, смотрел на текущую в реку воду, на листья кувшинок, на крупные белые цветы с желтой сердцевиной. Кувшинки скоро закроются, уйдут под воду. Останутся на ней только их широкие листья.

Кася шагнула к мосту, но не зашла на него — Богдан подскочил испуганно, но посмотрел на нее и усмехнулся.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал он и отвесил Касе шутовской поклон.