Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь — князь же он все еще? — спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.

Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.

Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.

И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих — Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь — узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает — и расплывается.

Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.

Мстиша дернулся и открыл глаза.

Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором — много ли при свете лучин да свечки разглядишь?

Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.

— Ты кто? — прошептал он. — Красивая… Ты меня спасла?

И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.

— Я еще посплю, — прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.

И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.

— А ты подумай, — раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. — Вот он лежит перед тобой — оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь — человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда — и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты — всего Волчка из человека вырезать хочешь!

Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.

И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет — и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.

Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла — ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.

— Ну умрет — и умрет, — сказала Кася. — Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!

Сказала — и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!

Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:

— Это рассуждать легко, а отнять жизнь — сложно, — сказал он. — Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?

— Это что же? — Кася нахмурилась. — Ты меня отговариваешь?

— Я тебя думать учу! — буркнул Демьян в ответ. — Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.

Кася осталась одна.

Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни — у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним — Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот — уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!

Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека — и не могла сделать то, что задумала. Ни убить его не могла, ни вонзить нож так, чтобы Волчка из него вырезать.

Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?

Кася всхлипнула — не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать — и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.

I

Тонда отвел Касю в лес. Не из праздности — следы Волчка искать.

Если найдутся, конечно, вьюга-то ночная все замела.

Сам Мстиша спал в бане. Тонда проверил его, вернулся хмурый, попросил Демьяна следить, а в случае чего — не держать и не связываться.

— Захочет уйти — пусть уйдет подальше, — сказал колдун.

— А если к людям? — спросил Демьян.

— Один не сунется, — ответил Тонда. — Он же князь все еще. К себе в усадьбу убежит, в волчьем логове отлеживаться и силы копить.

Утро было хмурым, холодным, но вскоре распогодилось. Расползлись облака, открылось синее небо, засиял на солнце снег — мягкий, пушистый, будто не царапал вчера колючими иглами в лицо.

Шли они с колдуном в снегоступах, по каким-то одному Тонде понятным тропкам, может, заговоренным даже, а то провалились бы по колено в снег. Кася один раз упала с непривычки — и утонула в рассыпчатом, холодном сугробе.

Зимний лес искрился и сиял. Пахло в нем хвоей, смолой и снегом. Блеклые лишайники, наросшие на еловых стволах, покрылись ледяной корочкой. Солнце проникало сквозь ветви, слепило глаза, рассыпалось бликами, сияло в каплях воды, повисших на ветках. Лес дышал, жил, срывались с веток птицы, качались кусты, в которые ушмыгнул кто-то маленький, вились по снегу тропки следов.

Тонда читал их и качал головой: тех следов, что были ему нужны, под снегом не видать. А Кася вертела головой по сторонам, неуклюже шла за колдуном, закутанная в платки, один поверх другого, как маленький ребенок, которого родители боятся на холод пускать.

Она видела снегирей, стайку свиристелей и сороку, слышала карканье ворона где-то вдалеке. Заметила заячьи уши, когда Тонда указал на них. Нашла перо сойки. Этот светлый, живой лес казался добрым, но стоило Касе чуть-чуть отстать от колдуна, потому что задумалась о чем-то своем — о том, что надо бы рассказать Тонде и про нож, и про остальное — как из синеватых теней густого ельника на нее снова посмотрели — не зло, но и не добро, по-другому, не как человек.

Кася всмотрелась в колючее переплетение веток, сучьев и замшелых стволов, и показалось ей, что стоит там кто-то — такой же, как ель, колючий и тонкий, угловатый весь, прячется.

Жутко стало — до тошноты, будто мир накренился и стал на бок заваливаться, ломаться и рассыпаться, и Кася бросилась догонять Тонду.

Тот стоял у поляны, а на поляне, занесенный снегом, покрытый льдом, с сосульками крошечными на рогах лежал остов лося. Тот самый, который Кася уже видела. Только кровью уже не пахло, одни кости остались, едва видные из-под снега.

Тонда сбросил мешок с плеча. Колдун был хмур, глаза его, ясные, как весенняя оттепель, потемнели, брови сошлись на переносице.

— Нехорошо, — проворчал Тонда, но достал из мешка хлеб, соль и кусок свежего масла.

Кася посмотрела на кости, представила себе кровавые пятна, рассыпанные по снегу, как давленая клюква.

— Я была здесь, — выдохнула она. — Той ночью… как пришла.

— Хорошо, что живая дошла, — бросил Тонда через плечо.

Он, казалось, от останков мертвого зверя подальше держался, сторонкой обходил. Положил сыр на пень, разломил надвое хлеб, посыпал по разлому солью, густо, щедро. Положил хлеб к сыру — и отошел, попятился с поклоном.

Сказал что-то неразборчиво, а, может, на другом языке, и, развернувшись, потянул Касю за собой, прочь с поляны.

— Пойдем, — шепнул он ей. — Не оборачивайся.