Небо потемнело, налетел ветер, закачались верхушки деревьев. Густо-густо посыпался с них снег, попал за шиворот. Кася вздрогнула, смахнула снег со щек.

— Что там?

— Лесного хозяина попросил след показать. Не смотри, — еще раз повторил он, заметив, что Кася вытянула шею, чуть не обернулась. — Захочет — сам покажется.

Кася вспомнила того, кто между елей бродил, и вздрогнула.

Они с Тондой сели на поваленное бревно, замерли, пока лес вокруг шумел, ворчал, двигался.

И за этим лесным шумом, за скрипом деревьев, шелестом веток, пряталась страшная, густая тишина, будто бы все в лесу замерло, попряталось, затаилось, чувствуя другую, страшную и большую, силу.

— Тонда… — позвала Кася, потому что хотелось, чтобы в этой тишине хотя бы голос человеческий прозвучал.

— Что, Катаржина? — отозвался колдун.

— Я… — она вздохнула и выпалила: — Я должна Мстишу расколдовать, чтобы Смерть мне помогла!

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда? — Кася удивленно глаза распахнула, они аж заслезились.

— Ты как про обмен с Осокой рассказала, я понял. Не дурак же. Догадался, зачем тебе нож, который что угодно от чего угодно отсечь может, — он помолчал немного, поковырял пяткой снег. — Только не выйдет у тебя ничего.

— Почему это?

Тонда вздохнул, взял с земли обломанную веточку, поводил ею по снегу, потом провел ладонью, стер все, как мусор со стола смахнул.

Нарисовал он палочкой человечка, а потом, поверх него, Волчка.

— Ты знаешь про двоедушников, Катаржина?

— От бабушки слышала всякое, — ответила Кася и поежилась, покрепче себя руками обняла.

— Днем он человек, а ночью — зверем становится, по лесам-полям бегает и звериные дела творит. Разные. Если хищника душа сестрой человеку стала — то может и задрать кого ненароком. Но разделить их можно — без вреда для человека. Твой нож для такого сгодился бы.

— Значит, Мстиша двоедушник?

— И да, и не совсем, — коротко сказал Тонда и снова задумался. — У него Волчок — не зверь бездумный. Он как твой Демьян, только… не черт, который служит, на побегушках у тебя, за плату тебе что угодно сделает. А он, ну… Не скажешь, кто из них кому хозяин. Мстише от Волчка силы достались, колдовство опять же, а Волчку от него…

Он замолчал, постукивая палочкой по снегу.

Касе показалось, что между рыжеватых сосновых стволов мелькнула стройная девичья тень, белые косы, платье, похожее на саван. Мелькнуло — и исчезло.

— А Волчку от него — что-то свое надо, волчковое. Может, душу его жрет, может — через него от людей берет что-то еще. Это злая сила, помыслы ее людям неведомы. Но пока Волчок жив — и Мстиша жив. Он его держать будет до последнего, не подпустит к нему смерть.

— Но вчера же его кто-то потрепал?

— Потрепал, — кивнул Тонда. — Хорошо потрепал, долго готовил заклятие, под Волчка его плел. Может, жизнь свою положил на это. Волчку больно было, но даже без меня он не умер бы. Умер бы Мстиша от Волчковой боли, вот он его ко мне и приволок, чтобы помог.

Колдун нахмурился, закрыл лицо ладонями. Кася поежилась и неловко погладила его по плечу.

— Ох, Катаржина! — вздохнул Тонда. — Мог бы я, оставил бы его у порога подыхать, мир бы чище стал.

— Я знаю, — сказала Кася и подумала, что Тонде, должно быть, тяжелее, чем ей.

Вроде доброе дело сделал, спас человека, а человек тот — злое зло, пойдет дальше — смертей наплодит, нехороших, неправильных.

Стыд за собственную слабость все покалывал ее, как попавший в сапожок крошечный острый камень. И сейчас, посреди холодного, выстуженного зимой леса, стало Касе жарко, как от печи. Аж щеки зарделись.

Она спохватилась, спросила:

— Так почему же, говоришь, ничего у меня не выйдет?

— Потому что они давно не Мстиша-княжич и Волчок, а одно целое, — сказал Тонда. — Приросли друг к другу, как два дерева, крепко переплелись душа с душой. Тут если резать, Катаржина, то по живому нож поведешь. Тебе убить его тем ножом проще, чем расколдовать. Я бы не взялся.

Кася вспыхнула еще ярче, сильнее запылали щеки. Во рту пересохло.

— Что? — посмотрел на нее колдун, грустно так, будто понял. — Об этом тоже думала?

— Думала, — призналась она и сипло выдохнула: — Не могу…

Тонда положил руку ей на плечо, по-братски потрепал.

— И хорошо, наверное, что не можешь, — сказал он и хотел вроде бы что-то добавить, даже рот открыл, но тут сверху посыпались шишки, градом на них обрушились — и они оба подскочили.

Из кустов выпрыгнул заяц — большой, по-зимнему белый, с черными пятнышками на кончиках ушей. Выпрыгнул, вытянулся столбиком, посмотрел на людей выжидающе.

Тонда с себя все горькие думы разом стряхнул, выпрямился, махнул Касе, мол, пошли!

И они пошли — за зайцем, который то и дело останавливался, водил носом по снегу не хуже пса, ищущего след, вытягивался и оглядывался, что там люди делают, не увязли ли в сугробе, не потеряли ли его, белого на белом.

Лес поскрипывал, шелестел, но страшной тишины за этим уже не было. И солнце светило ярко, проглядывало сквозь кроны, рассыпалось золотыми пятнами на снегу.

Касе казалось, что порой смотрит она сквозь привычный мир, куда-то за него, и там, за этим зримым, осязаемым, проступает иное, зыбкое, как в черном тереме, в покоях Смерти проступало за привычным что-то незнакомое.

Вот сосна растет, рыжеет кора, а на ней — снежный покров налип, чуть смазан. Посмотришь прямо — дерево как дерево, а отвернешься чуть, краем глаза коснешься вскользь — видишь, как черное пятно расплылось, знаешь откуда-то, что под снегом крови накапано. Вот — тропка, заметенная ночной вьюгой, бежит по ней заяц, прыгает себе, а тебе за ним — след иной мерещится, будто волокли что-то, тянули.

Тонда, чем дальше они шли, тем больше хмурился. Он снял рукавицу, поднял что-то со снега, растер между пальцев, принюхался — покачал головой. Кася боялась лезть под руку, задавать вопросы, поэтому просто шла следом, осматриваясь, оглядываясь, замечая то, что прежде не заметила был.

— Издалека полз, — сказал Тонда, сев на корточки у выворотня. — Здесь лежал.

Корни выворотня с налипшей на них замерзшей землей можно было бы принять за лесное чудище. Под ними и правда было углубление в снегу, чья-то лежка. Колдун расчистил снег: под свежим слоем прятались темно-красные пятна, шерсть, труха и человеческие светлые волосы.

— А что ты ищешь? — спросила Кася, когда они остановились, чтобы перекусить.

Заяц сдирал кору с соседнего куста, приподнявшись на задних лапках.

Кроны шумели, стрекотали сороки. Лес жил своей жизнью и сейчас не был таким уж страшным.

— Хочу понять, не придет ли за нашим гостем еще кто, — ответил Тонда.

Он жевал пирог, жадно глотая куски. У Каси от запаха выпечки и яблок аж голова закружилась. Устала. Вон, солнце давно за полдень перевалило, давно они ходят.

— И как?

Тонда пожал плечами:

— Пока он один.

— А как же его леший пропустил, раз Мстиша такой плохой и злой? — спросила Кася.

— А он всех тех, кто ко мне за помощью идет, пропускает, — ответил колдун. — Такой уговор.

И снова замолчал.

Когда солнце засияло красным, а тени сгустились так, что снег из белого стал сизоватым, Тонда сказал:

— Хватит на сегодня.

Он поклонился на три стороны, поблагодарил зайца так, будто заяц тот был заячьим царем — ни больше, ни меньше.

— Пойдем домой, Катаржина, — сказал колдун. — В потемках не надо следы искать, самим бы не заблудиться.

Касе казалось — впереди, за деревьями плещется простор. Еще немного — и выйдут они то ли к полю, то ли к реке ли, озеру, и вместо зеленой хвоей над головой будет только небо и облака. Касю тянуло туда, как тянуло ее к тропе, бегущей между полей, будто там, за деревьями, ждало ее что-то чудесное, огромное, красивое.

— Катаржина! — строго окликнул ее Тонда.

И Кася встрепенулась, очнулась, огляделась.

Впереди был лес — и только лес, никакого просвета.