И сны вышли какие-то путаные. Снились Касе гадания, снились свечи, и зеркало снилось. И Агнешка зачем-то, смешная, в алом платке. Стояла она рядом, говорила что-то, касалась Касиной щеки, а ладонь у нее была — вроде человеческая, теплая, но мягкой шерстью будто бы покрытая, как кошачий бочок. Кася проснулась с колотящимся сердцем, во тьме — лампада почти потухла, еле горел в уголке у иконы красноватый огонек — и лежала так, пока сердце не унялось. Казалось ей, что рядом кто-то дышит, пыхтит, ворочается, кто-то небольшой и очень теплый.

Потом он исчез и лампада потухла. Масло выгорело, значит. Кася подвернула одеяло поудобнее, нашла прохладный угол, и заснула крепко.

I

Ярмарка была громкой, Старореченск таких давно не видел. Съехались со всех сторон купцы, на рыночной площади разбили новые торговые ряды, выставили кругом прилавки. Казалось, половина города вдруг превратилась в торжище, а вторая половина — веселилась, плясала, пела, каталась на санях по заснеженным еще полям, собиралась у костров и всячески еще развлекалась. Дурака валяла, как сказала Ясна.

Снежную крепость строили с тем же усердием, что и ярмарку. Городской голова самолично начал, своим примером показал, что шутовство — это дело важное, подходить к нему нужно ответственно. Скинув теплый кафтан, в одной только рубахе он укладывал снежные кирпичики один на другой, прилаживал их, чтобы крепко сидели.

Снег был уже рыхловатый, подтаявший, легко из него лепились и снежные бабы, и дворцы невиданные, и снежки. Детвора играла, Касе не раз прилетало в спину случайным чужим броском. Она в долгу не оставалась и метко била в ответ.

Время такое — зима на исходе, пахнет уже будто бы талой водой из-подо льда, мокрой корой, весенним дымом. Можно дурачиться и радоваться, потому что потом — строгий пост.

Ни песен тебе, ни игр.

Томаш на ярмарке тоже торговал: пестрыми платками, бусами, отрезами ткани, привезенным из большого города чаем, пряностями и всякой снедью, которую растаскивали гуляющие. Кроме его обычной лавки, появилось еще две, временные, за них встали нанятые работницы — дочерям Томаш нашел другие дела, не менее важные.

Маржана помогала матушке считать и отслеживать товар. Мила встречала отцовких друзей и поила их чаем, развлекала беседой. А Касе досталась гостья.

Гостья была чужая. Любой гость — чужак, но эта казалась какой-то по-особенному чуждой. Была она дочерью пана Витольда, гостившего в Торжке, то ли дальнего родственника Софьи, то ли доброго ее друга: он намеревался сам погостить, но задержался, а дочь вон приехала. Важная, с няньками и охраной, не в санях — в каретке, такой изящной, такой тонкой, что та чудом по дороге на сломалась! И сама гостья была такая же, как ее каретка: тоненькая, бледненькая, светленькая, будто бы не девица живая, а зимний дух, вышедший к людям.

Бабушка Богуслава и про таких рассказывала, и ничего хорошего от тех духов ждать не следовало.

И имя у гостьи было странное, чужое, двойное — Аника-Вельгемина, все девицы вокруг удивлялись: да где это видано, чтобы у человека больше одного имени было? Кася же знала, что такое бывает.

Она посмотрела, поводила носом и решила, что у соседей свои причуды. Раз матушка попросила быть ласковой с гостьей, значит, она будет водить эту Анику-Вельгемину за руку по ярмарке, и на вечерние посиделки позовет, и до речки сводит, покажет старую мельницу и мост, и холм, с которого красивый вид на Старореченск открывается, и даже будет терпеть двух нянек, закутанных в темно-серые широкие платки из тонкой шерсти. Няньки ходили за Аникой-Вельгеминой, как тени, и были вечно напуганными: не простынет ли дитятко, не упадет ли, поскользнувшись на льду, не пойдет ли ей во вред горячая пышка, посыпанная ореховой крошкой, политая медом? Не замерзла ли она? Не вспотела ли под своей кроличьей шубкой? Не слишком ли громко смеется?

Касе, привыкшей к тому, что при всей заботе и строгости Софья не тряслась над ними, не пыталась в рот заглянуть и за каждым шагом следить, было не по себе.

Няньки Аники-Вельгемины посматривали на Касю по-волчьи, зло и с подозрением. Не заведет ли эта дикая девка их кровиночку куда не следует? Не научит ли непотребным песням, не втянет ли в неприятности?

Сама же Аника-Вельгемина, казалось, с большой радостью бы в неприятности втянулась, лишь бы досадить суетливым своим стражницам.

— Нет, — говорила она, задирая острый носик. — Нет, пани Сандра, я не замерзла. И есть не хочу, мы с панной Катаржиной пирожки взяли.

К Касе она обращалась только так: полным именем, да еще и с этой “панной”. Касе хотелось на это корчить дурные рожи и громко смеяться. Может, пани Сандру и пани Виту от возмущения бы перекосило! Смех они не терпели, будто тоже были духами из сказок Богуславы: нечистыми, злыми, которым любое веселье противно.

Пани Вита разок сказала, одернув свою госпожу, когда та глазела на то, как парни на скользкий столб за мешком с деньгами лазили:

— Негоже благородной девице над глупостями смеяться, панна. Да еще и так громко!

И губы поджала.

Аника-Вельгемина на то вздохнула тяжело, закатила глаза и дернула плечом. И сказала, что хочет орехов в меду и пряников, вот пусть няньки ей принесут — она же посмотрит, кому мешок достанется. Сказала холодно, и от того, что ее няньки, сгорбившись и сникнув, пошли приказ выполнять, Касе стало противнее даже, чем от всех этих колючих запретов и правил, в которых Аника-Вельгемина жила.

В первый день Кася это перетерпела, на второй — осторожничала, боясь сделать что-то не то, на третий, уже предпраздничный, взяла гостью за руку — ох и богатая же у нее была вышивка на рукавице! — отвела в сторону, пока няньки вертели головами в толпе, как две старые вороны, и сказала:

— Послезавтра будут за крепость драться, надо сходить посмотреть, а потом мы с девушками в избе будем сидеть, пойдешь… пойдемте с нами? Только, — она мотнула головой в сторону нянек. — Без провожатых можно? Девки засмеют.

Девки, может, не засмеяли бы, на таких посиделках всегда бывал кто-то постарше, вроде Ясны, но Кася соврала намеренно.

Панна сморщила носик, моргнула — глазищи у нее были что стеклянные бусины, большие, блестящие, прозрачно-голубые. Батюшка такие бусины завозил, но в Старореченске приняли их холодно, то ли дело — красные и ярко-синие! Кому нужно прозрачное стекло, похожее на битый озерный лед?

— Хорошо, — сказала она звонко и посмотрела из-под ресниц. — Я и сама не рада…

Кася тоже была бы не рада. Она помнила, как ходила с Ясной к Оксане, как неловко ей было, но Ясна и рядом с этими двумя сторожевыми псицами не стояла!

— Благородной панне врать не следует, но я совру, — добавила Аника-Вельгемина с таким видом, будто бы Кася ее на воровство пряников подбивала, а она одолжение делала тем, что соглашалась. — Скажу, что по вашим обычаям должна идти одна. Пусть проводят, а там и оставят. Я, признаться, утомилась…

— Так пойдем в дом к нам!

Кася подумала, что Аника-Вельгемина утомилась от прогулки: гуляли они и правда долго, там музыкантов послушали, тут украшения поразглядывали, панна даже купила себе что-то, потом от нянек побегали, чтобы не докучали. Ужасно утомительно, если подумать, а день только начался. Кася бы еще гуляла и гуляла, раз других забот на праздничной неделе бог не послал, с горки бы покаталась, но кто знает, как там у благородных панн все устроено? Вон, подморозило сегодня, аж снег скрипит! Вдруг устала гостья по такому морозу ходить и надо ей полежать на пуховой перине, пока тетушки-нянюшки вокруг бегают с медовой коврижкой и ягодным взваром?

— Нет, я не… Ах, — Аника-Вельгемина вздохнула и приложила руку ко лбу. — Панна Катаржина, я утомилась от другого! Не от нашей прогулки. Пойдемте дальше! Быстрее, хочу к реке! Вы вчера говорили мне, что там очень красивый вид!

Теперь она схватила Касю за руку и потащила за собой. И вот они шли, петляли по улицам, уходя все ближе и ближе к реке, потому что благородной панне вздумалось вдруг посмотреть на замерзшую воду.