Они замерли у деревянных мостков, и Аника-Вельгемина поставила на них локти и подперла голову ладонью. Она смотрела вдаль, туда, где посреди льда виднелась черная полоса воды, длинная полынья, и лицо Аники-Вельгемины было такое несчастное, что Кася даже передумала ехидничать.

— Простор такой…

— Мы вон там вчера на мельнице были, — Кася махнула рукой влево. — А вон там дальше — дорога на Торжок. Летом тут лодки ходят, лес раньше сплавляли, но река неудобная. Дальше за рекой у нас тоже люди живут, но считается, что это уже не город. А вон за тем холмом приток с омутами, там два года назад рыбак один утонул, говорят, пьяный был, так его вынесло к городской пристани ближе к осени…

— Ужас какой, — Аника-Вельгемина всплеснула руками.

Кася подумала, что стоит, наверное, рассказать что-то повеселее.

— А у вас в прорубях зимой купаются? — спросила она.

— Нет, что вы, зачем так делать? — Аника-Вельгемина удивленно вскинула брови, но тут же улыбнулась, мягко, будто бы ребенку: — Ах, да, мне говорили, что есть тут такой обычай. Нет, мы так не делаем. Еще и прилюдно одежды снимать…

— И летом в речке не купаетесь?

На лице Аники-Вельгемины такое возмущение отразилось, что Касе стыдно стало: как она могла подумать, что благородная панна голышом в реку полезет, ножкой своей белой в самый ил?!

— Нет, панна Катаржина, не купаемся. Моя матушка считает, что купание в водоемах вредно, а тело лучше протирать губкой с уксусной водой.

Матушка у нее была чужестранка, из дальних западных земель, в нее Аника-Вельгемина и пошла: тонюсенькая, белокожая, беловласая, глаза эти прозрачные, здоровье хрупкое, как наст, от того над ней так трясутся. Кася это слышала от родителей, пока под дверью стояла.

— И в баню не ходите?

Возмущение сменилось ужасом. Аника-Вельгемина глазищи свои широко раскрыла, моргнула медленно. Бледные губы дрогнули.

— В бане страшно! Темно, жарко, душно!

Кася в этом страшного ничего не видела, но вспомнила вдруг рассказы про тех, кто по дурости заглянул в баню заполночь. И про пожары вспомнила, один она даже видела давно-давно в детстве: сгорела баня за три улицы от их дома, и хорошо, что осенью то случилось, а не летом, потушили, прежде, чем на соседей огонь перекинулся. Вот то было куда страшнее и банника, и обдерихи.

— Так надо уметь топить, — сказала она, думая о том, что глупость и нерасторопность людская всему виной, а не выдуманная нечисть. — Матушка наша, Софья, не умеет, а тетка Ясна…

И пошла рассказывать и про огонь, и про веники, и про людей, задушенных банником, тоже. И про пожар.

Аника-Вельгемина слушала ее с очень вежливым лицом. Глаза были полуприкрыты, губы сжаты, брови приподняты, и еще она кивала или качала головой, то и дело бросая взгляд на реку ли, на дорогу, куда-то за Касину спину. Было от этого неприятно, так и хотелось выкинуть что-нибудь этакое, злое.

Вместо этого Кася просто замолчала.

Здесь, вдали от площади, было почти безлюдно. Кто-то ходил в отдалении, тащил за собой санки, груженые хворостом или дровами, нес курицу подмышкой, ведра с водой. Кто-то бесцельно гулял, заглядывая за заборы. Если смотреть на реку и за реку — глаза резало от снежной белизны. И небо было такое синее-синее, уже совсем весеннее, безоблачное, ясное. И слышно было, как ветер свистит.

— Там, откуда я, таких просторов нет, — сказала вдруг Аника-Вельгемина.

Смотрела она вдаль и не было на ее лице всей это приторной, раздражающей вежливости. Только та вон печаль, мелькнувшая в начале.

— У батюшки большой дом, сам город каменный, улицы узкие, а за стеной поля, а за полями — лес да болота. Речки у нас темные, узкие, пахнут тиной. И есть гора, но на ту гору нельзя подниматься.

— Почему?

— Если не звери сожрут, так разбойники поймают, — Аника-Вельгемина посмотрела в ее сторону лениво. Сказала — что отмахнулась. — Там старая башня сгорела, и в ней лихие люди жить любят. А батюшка охотится, и на них, и на волков.

А ее, значит, не выпускают из дома, поняла Кася, и сидит себе благородная панна у себя в светелке, умные книжки читает, а вокруг — каменные стены и большой город. Больше, чем Старореченск. Больше, чем Торжок. И весь из камня. Кася каменные дома видела, но представить себе целый такой город не могла.

— Холодно в каменном доме жить, наверное.

— У вас холоднее. И страшно. По ночам лежу и слышу, как под крышей кто-то ходит.

— Мыши по чердаку бегают.

— Топают, как человек, — Аника-Вельгемина вздрогнула. — И ухает что-то.

— Сова, наверное. Они, бывает, селятся в домах.

— И ветер вчера был страшный. А утром я слышала, как собаки на кого-то лаяли.

— Так они всегда…

— И что-то подвывало так, коротко, как человек кричит.

Кася хотела сказать, что то, должно быть, лиса лаяла. Но Аника-Вельгемина отвела взгляд:

— Крикнет — и собаки сразу заходятся. Жутко так.

— Может, упырь? — спросила Кася буднично. — Рано они, обычно лезут, как снег сойдет.

Глаза у Аники-Вельгемины стали совсем круглыми.

— К-к-кто?

— Мертвецы-беспокойники, — Касе много стоило не улыбаться. — Проклятые в посмертии. Спят они зимой, под снегом им тепло, а как весна приходит, так просыпаются и маются. Тяжело им на этом свете, мертвым-то, холодно и тоскливо, вот и тянутся к живым.

Бабушка Богуслава говорила, что мертвый может встать, если жизнь до конца не прожил или если совершил что-то, за что маяться ему, пока сам себя не простит. Кася ни в упырей, ни в ходячих покойников особо не верила — никто, кого она знала, их не видел сам, только слышал, как кто-то встречал. А такому, учил Касю батюшка, верить не следует. Вот если встретит разок, тогда и будет бояться.

Аника-Вельгемина же становилась все бледнее и бледнее.

— Что? — спросила Кася, подняв бровь. — Не водятся у вас такие? Может, их волки зимой растаскивают по кусочкам и прячут в разбойничьем логове?

Аника-Вельгемина, наверное, представила себе что-то такое, например, волка, тянущего чью-то ногу через лесную тропу. Потому она, наверное, и вздрогнула, когда рядом с ними вдруг оказался Богдан.

Кася тоже вздрогнула.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал Богдан с лихой усмешкой и поклонился ей — низко, даже шапку с головы стянул и вырвались из-под нее непослушные русые вихры. — И вы здравствуйте, панна Аника-Вельгемина. Надеюсь, гостится вам у нас радостно и сытно.

Анике-Вельгемина посмотрела как бы сквозь него и задрала нос. Негоже было, видимо, благородным паннам с простыми парнями здороваться, вот и молчала, будто воды в рот набрала.

Он же поклонился ей, но не так низко, как перед Касей, и смотрел на панну с любопытством, щурился от яркого солнышка.

Богдан был в отцовском кафтане, том самом, в котором Оксана выходила встречать Касю. На щеках его пробилась щетина. Шрам, рассекающий бровь, был темным еще рубцом. Заживал, пусть и медленно, скоро начнет выцветать до белесой ниточки. Навсегда Касина метка останется у Богдана на лице.

Сейчас, при свете дня, Кася разглядела, что глаза у ее суженого зеленые, как болотная тина почти. И ресницы угольные почти, густые. И усы с бородой темнее рыжевато-русых густых волос. И когда он ухмыляется, поднимается верхняя губа, а под ней — белые ровные зубы.

— И ты здравствуй, Богдан, — сказала Кася, стараясь, чтобы голос звучал строго, как у матушки, когда там общалась с отцовскими приказчиками и посыльными.

Кася распрямила плечи, вытянула шею, заставила себя не скрещивать руки на груди.

— Иду мимо, — Богдан наклонил голову к плечу — на том плече он держал полупустой, латаный мешок, завязанный грубой веревкой. — А тут — голосок знакомый. Дай, послушаю, думаю…

— Послушал?

— А то! Опять себе на беду! Кто же знал, что девки нынче не женихов обсуждают, а разбойников и страшилищ из дедовских баек? — он подмигнул Касе. — Я-то могу еще рассказать, если надобно, только попросите!

И снова посмотрел на Анику-Вельгемину, а та смотрела на реку, стояла себе вполоборота, из-под меховой шапки блекло-золотая прядь виднелась, на бледных щеках румянец — что отблеск солнца закатного на снегу.