Маленькая Кася морщится, ерзает под одеялом, отодвигается к стене.

— Бабушка, — говорит она. — Расскажи сказку!

Богуслава берет гребень, ведет им по волосам, смотрит на внучку. Хмурится, но по-доброму, как бы понарошку.

— Страшную? — спрашивает она, усмехаясь, потому что знает ответ.

— Страшную! — говорит маленькая Кася.

— Чур не хныкать тогда! А то Софья опять скажет, что я тебя нарочно пугаю.

Богуслава садится рядом, гладит Касю по голове. От нее пахнет травами и мылом, от гребня — можжевельником. Она расчесывает волосы, прядь за прядью, чтобы заплести их потом в тугую косу на ночь, расчесывает и говорит тихо, другим, особым голосом, голосом для сказок:

— Ну, слушай тогда. Было это однажды под небом, жила в маленьком городке девушка, умная и трудолюбивая, хорошая девушка. И вот однажды решила сгубить ее ведьма…

Есю прокляла ведьма.

Дело было поздней осенью, когда ложится снег на пустые поля, как саван, и облака ходили низкие-низкие, темные-темные. Хмарь кругом, блеснет солнце — и скроется.

Взяла ведьма иглу, воткнула в сердце маленькой птичке — и кольнуло сердечко у Еси, стало ей так тоскливо, что жить расхотелось. Вчера еще хохотала с подружками, пока сидели в женской избе, вечеряли, а тут проснулась — и как темнотой все подернуто, будто на душу копоть налипла и стала душа нечиста и от того стало тошно.

Лежит Еся на лавке, положив под голову руку, и ничего ей не хочется: ни есть, ни пить, ни гулять, ни с подружками песни петь. Встанет, поможет матушке чего, но руки Есеньки стали слабые — ухват с горшком не держат, а пальцы, ловкие прежде, разучились иглу держать и веретено тоже. Была Еська не красавица, но и не дурна собой, смешлива, с по-лисьи хитрыми глазами и легким нравом, а стала — тень себя прежней, не человек — остов человека. Под глазами круги легли серые, нос заострился, как клюв, руки иссохли, коса, гордость девичья, клоками полезла.

Плачет матушка, хмурится батюшка, братья-сестры сидят притихшие, идут по улицам шепотки, мол, испортили девку.

И тянет Есю то к реке, в темные воды нырнуть, то в голую, серую осиновую рощицу — покрепче себе сучок выбрать.

Длиннее становились ночи — крепла в Есе тоска, сидела в ней, как червь в яблоке, изнутри ее поедом ела. И вот когда стало совсем невыносимо, когда не осталось у Еси слез, дождалась она, пока уснут все в доме, и вышла наружу.

Ночь была безлунная, холодная. Потрескивал под ногами хрупкий ледок, белело на земле тонкое снежное покрывало, все в черных прогалинах, колкие звезды в голых ветвях путались, звенели, хихикали, и выла где-то вдалеке собака.

Шла Еся к озерцу лесному, знала — до весны не пойдет никто туда, значит, там ее искать не будут. Не хотела она, чтобы нашли.

И тут чует — рядом идет кто-то, тихий, как зверь. Застыла Еся — и тот тоже застыл, пошла дальше — и тот пошел, побежала — и он побежал. Встала Еся, обернулась, вздернула подбородок гордо — у самой сердце трепещет, ноги подкашиваются — и говорит:

— Покажись!

Вышел из темноты кто-то черный и страшный, такой, от которого звезды отворачиваются, гаснут.

— Ты кто таков, раз за мной идешь? — спросила Еся, а он ответил:

— Я путник простой, но любопытный: вижу — идет в ночи девица, дай, думаю, за ней пойду.

Еся понимала, что он врет: от простых путников звезды на небе дрожать не начинают. Но Еся была смелая была, а еще ей все равно уже стало, кого встретит: лиходея ли, колдуна, доброго парня или самого черта.

— А я, путник, топиться иду, — сказала она. — К озеру лесному.

— Что-то ты, дева, далеко пошла, — усмехнулся путник. — Поближе лужи не нашлось?

Подошел он ближе и чует Еся — зверем от него тянет, жаром огненным. Не человек перед ней, а другой кто-то, может — добрый, а может и нет.

Вздохнула Еся, проглотила холодный воздух и выложила ему все, что было: про тоску свою, про нежизнь серую, про копоть, на душу налипшую. Черный и страшный послушал ее и рассмеялся:

— Ах, вот оно что! Тебя, дева, колдовка прокляла: радость из тебя вынула, сердце тоской черной наполнила.

— А ты, что ли, в колдовстве понимаешь?

— А я, что ли, понимаю!

— Так помоги мне! — взмолилась Еся, и жить ей вдруг так захотелось — страшно, сильно, сильнее, чем до того хотелось умереть.

Замерли они друг напротив друга, стоит Еся — высохшая, усталая, стоит перед ней черный и страшный, рога у него высокие, задевает ими небо — и звезды сыпятся. Поняла Еся, кто перед ней, да поздно уже было.

— А по рукам! — сказал черт — а это был именно черт, и шел он за Есей не просто так, а потому что грех она задумала, значит — душа ее чертям бы досталась. — Послужу тебе, пока не помрешь, похожу под небом синим, среди людей поживу. Только учти, дева: по службе и плата будет. За одно крошек со стола хватит, за другое — слез горьких не оберешься, а за жизнь, любовь и смерть от души твоей кусок отломлю и съем его. А коли всю душу съем — так ты наша станешь.

— Хорошо! — говорит Еся. — Только от ведьмы спаси меня.

— Это легко, — ответил черт, рассмеялся и исчез.

Еся моргнула — и вот лежит на печи в родительском доме, и тепло ей, и мягко, но болит что-то внутри, колет печалью. Поняла Еся, что то черт от ее души откусил немного, взял плату за жизнь, и так ей это не понравилось, что пообещала она ни о жизни, ни о смерти, ни о любви у черта не просить никогда.

Стал черт при Есе жить, то черным котом прикинется, то цыганенком, то псом кудлатым бежит за ней, рычит на чужаков, своим — хвостом машет. Еся ему задания дает, простенькие: поле помочь вспахать, кур накормить, нити распутать, за маленьким братом присмотреть, чтобы не обидел кто, пока тот на крыльце сидит. Кормит его, псу — репьи из хвоста вытаскивает, коту уши чешет, цыганенку сладости на рынке покупает, а тот и рад служить.

Но вот пришло время — и екнуло у Еси сердечко. Понравился ей парень один, купеческий сынок, статный, ладный, умный и добрый. Девки за ним толпой ходили, одна другой краше, а он их словно не видел — все о делах своих думал, отцу помогал.

А Есенька так влюбилась, что сил терпеть не было! В душу так ей Борис этот запал, что и во снах снился, и на улицах виделся в каждом похожем встречном парне. Сохла девка, как проклятая, но не в колдовстве дело было.

Черт тут как тут. Летит вслед за Есей птичкой-воробьем и чирикает, только одна Еся его и слышит:

— Что, чик-чирик, парень нравится?

— Нравится, чертушко.

— Пошла бы за него?

— Пошла бы, так он не звал.

— А хочешь — полюбит тебя и позовет?

Побледнела Еся, посмотрела на черта-воробья, вздохнула тяжело — и через два дня, как увидела, что Борис другой девице на гулянье улыбнулся, согласилась. Так и так сердце болит, решила она, пусть лучше болит с выгодой.

Дзынькнуло, кольнуло, потянуло хрустальной болью — и еще кусок души черт у Еси откусил, а через неделю Борис уже ей улыбался, не другим, а через три месяца, как пора урожайная закончилась, сыграли добрую свадьбу.

Стала Еся невесткой купеческой, а потом и женой купца, когда Борис дело отцовское в свои руки взял. Хорошо ей жилось, сытно, но торговля свое требовала: ум, хваткость, а где и хитрость проявить. Вертелась Еся, как могла, а черт служил ей верно: ходил то конюхом, то управляющим, то просто Борисовым помощником в разных делах, не всегда хороших, и за то нехорошее плату брал побольше, чем яблочко наливное или кусок рыбного пирога. Истончилась Есина душа по кусочку, по осколочку, очерствело сердце. Пролегла меж темных бровей хмурая морщинка, изогнулись губы злой усмешкой, стал взгляд ледяным. И муж любимый уже не люб, как прежде, и не милы ни весна, ни цветущие луга, ни щедрая осень. Без души-то человек становится пуст, как сухой пень, и на все ему, как пню, что есть оно — что нету — все равно.