— Тогда выпутала она из косы алую ленту — и бросила ее мертвецу. Ничего у нее не осталось больше, зовет жених, руки тянет, как схватил ее за ногу — и потянул за собой.

Охнула Мила, вздохнула Агнеша, обнял ее покрепче Глеб.

— И тогда заголосил где-то петух, — сказал Казимир с улыбкой. — И власть колдовская в землю утекла. Упал мертвец в черный могильный зев, отпустил Елицу. Когда нашли ее, была жива, замерзла только и поседела. И на ноге у нее с той поры осталось пятно, как кожу содрали. Ну что, — он посмотрел на Злату, на Глеба, а потом — на Касю, которая держала Тишу на коленях, как ребеночка. — Понравился мой рассказ?

По домам расходились неохотно, все ждали, вдруг дядька Казимир на еще один рассказ уговорится, но тот был непреклонен:

— Спать пора уже, вон, старик Аглай наш храпит во всю. Может, у тебя его оставить, Жданушка?

— Так оставляй! — усмехнулась Ждана. — И меньшого оставляй. Поспят на лавках, много у нас места.

Снаружи началась метель, густая, злая. Стала темнота плотной, только белые мухи кружатся, как бешеные. Снег набивался под платок, в рукава, врезался в лицо, залетал в нос, рот открыть было нельзя, чтобы не наглотаться снежинок.

Злая непогода, страшная. Про такую Богуслава говорила, что черт с неба месяц украл, а тучи ему помогали, закрыли собой небо. В такие ночи казалось, что мир с ног на голову перевернулся, что нет вокруг ничего, кроме темноты и снега. Любят черти с людьми зло шутить, потому и насылают метели.

Кася шла вслед за Милой, ежась от налетающих вихрей. Кутжа вызывался их провожать. Кася хотела попросить Марьяна, но тот отшатнулся от нее, как будто бы черта увидел, пробормотал что-то и исчез. Это задело, это было как пощечина, как Сенечкины злые слова у колодца. Кася шла и думала: за что с ней так?!

Дома сестры развесили сушиться одежду и сели у печи, распустили косы — тоже сушить. Ясна согрела им теплый взвар, а сама шмыгнула к себе на полати, заворочалась там и вскоре заснула.

Кася слышала, как за окном воет снежная буря, тоскливо и горько, как в доме потрескивает печка, как дышит Ясна и как с мягким шелестом проходит гребень по волосам.

И уже не так страшно, но замирает сердце от узнавания: во сне Богдан-то приходил мертвецом, и звал Касю с собой — понятно куда! Чужую сказку вспомнил дядька Казимир, но Кася в ней себя узнала, узнала — и стало страшнее, чем от того, что кто-то за забором стоял.

— А ты веришь… ну, — Кася наклонилась к сестре поближе. — В колдовство? Что правда духи есть и русалки по полям ходят?

Мила прикрыла рот рукой, пряча смешок в ладони.

— Тебе батюшка что говорит, Катаржина? — спросила она с лукавой строгостью и посмотрела на Касю сверху вниз. — Что глупости все это. Бог есть и слуги его есть, а чтобы прабабкиным россказням потакать и в колдовство верить — это не от большого ума идет.

— А зачем тогда батюшка домового кормит?

— Так то домовой, — пожала плечами Мила и снова растрясла мокрые еще прядки. — Обряды батюшка тоже чтит всякие. Но в глупости не верит, и в том, думаю, он прав. А то поверишь в чертей и русалок — и начнут тебе мерещиться, во снах приходить, страшно будет. Как придет утопленница и как защекочет! — тут она бросилась на сестру со скрюченными пальцами и начала щекотать по бокам.

Кася взвизгнула, они обе засмеялись. Ясна у себя заворочалась, проворчала что-то, но не проснулась.

— Марьян вон верит, — сказала Мила, успокоившись. — Вчерась подошел ко мне и сказал, что к нему твой суженый во сне пришел и велел от тебя отстать, а то придушит. Он и поверил, дурачок. То-то от тебя шарахнулся сегодня!

— Какой такой суженый? — удивилась Кася, а у самой сердце от догадки екнуло.

— Ну так Богдан, — Мила дернула плечом. — Все давно знают, что он на чужбине сгинул. И про гадание твое слухи ходили. Вот Марьяшке нашему и померещилось. Что? — она посмотрела на Касю и сощурилась. — Думаешь, как в Казимировой сказочке, жених заполночь приедет и с собой в могилу унесет? Не бывает такого, Кася, — Мила протянула к ней руки и обняла, без шуток, с нежностью сестринской. — Не поднимаются мертвецы, не ходят к любимым. И ведьм никаких нет, только знахари и ученые всякие.

— А сны?

— А сны дурные всем снятся. Мне вот снилось накануне, как церковь наша сгорела. Я стою и смотрю, а в огне мечется маленькое что-то, как ребенок, но не ребенок, а зверек.

— Вот почему ты Тиши испугалась!

Мила отстранилась, посмотрела на Касю пристально, смахнула у той со лба непослушную прядку.

— Казимир с ней по улицам ходит. Увидела их, наверное, вот она и приснилась. Чудная зверушка ведь, скажи?

— Чудная, — согласилась Кася.

От тепла ей хотелось спать.

— Но ты же сказала, что раньше не видела!

— Тс-с, разоралась! — шикнула Мила. — Может, видела, просто не запомнила. Дел полно. Давай спать, завтра с утра в лавку пойдем вместе. Хорошо бы, Кутжа до дома вообще дошел, слышишь, воет как?

А оно выло — страшно выло, тоскливо. И в ту ночь выло, и в следующие: все начало короткого поста непогода гуляла, небо тучами затянуло, снег шел, а к ночи поднимался ветер и начинал выть. Кто говорил, что черти это злятся, что люди святой пост блюдут, кто — что напротив, грешил кто-то в пост, а черти тому радуются.

Но к середине недели непогода улеглась, успокоилась. Настали ясные дни, морозные ночи. Месяц истерся весь, но даже без него звезды так светили, так снег сиял, что шить при это свете можно было. Только холодно стало настолько, что дворовых псов сердобольные хозяева в сени пускали, чтобы не околели.

Вот потому, скажут после, и случилась беда, что в церкви от морозов странники спрятались, а с ними был не то ребенок проклятый, не то зверь, которого в храм святой пускать не надо было.

I

Кася подскочила среди ночи, как будто бы окликнул ее кто. Тихо так, вкрадчиво, знакомым ласковым голосом.

Она открыла глаза и не сразу поняла, что вокруг стоит густая, непроницаемая тьма. Показалось на миг, что это слепота на глаза налипла, что не видит Кася больше ничего вокруг. Она моргнула — раз, другой, третий. Села в постели, потерла глаза. Милино место рядом пустовало, подушка была холодной: то ли ушла сестра куда-то, то ли вообще спать еще не ложилась.

Глаза привыкали к темноте. Сквозь нее проступали очертания вещей: сундуки, прялка на лавке у стены, корзины, шкатулки на полочках, брошенное Милой шитье. Лампадка в том углу, где висели иконы, потухла давно, даже горелым маслом уже не пахло.

Пахло другим.

Гнилью опавших листьев.

Мерзлой разрытой землей.

Подполом пустого дома.

Зимним кладбищем пахло, открытой пустой могилой — и сладковатым ладаном, как бывает, когда из церкви на мороз выходишь.

Блеснуло зеркало, будто поймало случайный луч. Завозилось что-то в углу, зашуршало, потянуло холодом, как от замерзшей реки. Темнота, более густая, чем все остальное, метнулась в сторону.

Кася подскочила.

— Кто здесь? — спросила она.

Губы едва шевельнулись, не то от страха, не от от холода.

Кася потянулась и схватила одеяло, набросила его на плечи. Зубы во рту бились друг от друга, руки дрожали. Как же так, неужели дом вымерз? Это ж сколько не топить нужно было? Это ж сколько она проспала?

Кася попыталась вслушаться в ночь вокруг себя: ходит ли кто по улице или в доме самом не спит, но тишина вокруг стояла такая же густая, как темнота. Ни звука, ни призвука, ни мышиной возни, даже собственное дыхание Кася едва различала.

Доски скрипнули под чьими-то тяжелыми шагами — здесь, внутри спаленки.

— Я закричу, — пообещала Кася.

Шаги замерли.

Не дышит, подумала Кася.

Не дышит и не шелестит. Только ходит, только доски скрипят.

— Касенька… — выдохнула ледяная тьма. — Что же ты, не признала?

Кася хотела закричать, но горло сжало, только хрип раздался: