Где-то там, снаружи, задрожали звезды, охнула луна, откликнулся ветер. Где-то в глубине заворчало, заворочалось то, что жило в башне — тревожно ему стало от чужого, незнакомого колдовства. Где-то рядом, под корнями большого дерева, подняла голову разбуженная лесавка, оскалила острые зубы, зарылась поглубже в прель, в землю. Где-то далеко открыл глаза мертвец, сыто спящий в логове.

И Мстиша тоже спал, наверное, когда его настигло, когда вывернуло суставы, когда дернуло во все стороны шкуру Волчка, заболело, заныло то, что недавно сшил колдун, живущий у мельницы. Швы расходились, нити рвались, было больно, наверное, было страшно, пожалуй.

Кася смотрела, как меняется, плывет в пальцах Тонды деревянный волчок, как дергается он, пытась от колдуна сбежать, но Тонда держит крепко, не отпускает. Хорь это видел тоже, Кася знала. Это остальные стояли, мялись неловко, не знали, куда себя деть.

— Все, — сказал Тонда — и бросил волчка и прядь волос в огонь.

Утром, когда они вышли, затемно еще, валил снег. Густой-густой, как туман, он набивался в ноздри, за ворот, оседал на волосах.

— Волчок следы заметает, — сказала Найдена, и Кася не знала: шутит та или нет.

Скажи кто такое год назад — Кася бы не поверила, приняла бы за байку, сказочку, а сейчас подумала, что все может быть. Может, и правда Волчок метель наслал, чтобы они его не нашли, чтобы вязли ноги в снегу, чтобы троп не было видно, чтобы ледяной ветер с ног сбивал.

Зима давно перевалила за середину, светать начало раньше, темнеть — позднее. Но метель не пропускала свет, мир не торопился возвращаться из тьмы в седые сумерки, он все еще был черен и полон мельтещащих, обманчиво мягких снежинок.

Найдена стояла с факелом, Кася видела ее лицо — осунувшееся, с распухшим носом, с тенями под злыми глазами. Чугай не пустил племянницу на охоту за Волчком, велел дома сидеть — и Найдена проплакала всю ночь. Касе ее даже утешить было нечем: она-то сама идет, что ей сказать? Да и будь Найдена ей сестрой, пожалуй, Кася бы только радовалась, что та осталась в тепле и безопасности.

— Что, совестливая ведьма? — сказала Найдена, и в голосе ее, приглушенном снежной завесой, Кася слышала грусть. — Не подведи!

— Не подведу, разбойная царевна, — пообещала Кася и носом хлюпнула.

Хотелось думать, что от холода, от того, что снег в глаза летел и они слезились, но нет. Потому что грустно было.

Они обнялись, Найдена поправила на Касе платок, подвязанный под шапку, чтобы теплее было. Поцеловала в лоб:

— Я молиться буду. Святой Серафиме и Ольге Заступнице. Они, говорят, обе злые были, помогут там, где ярость нужна.

Кася такого отродясь про святых не слышала, но кивнула.

Вышло их пятеро, если не считать черта: они с Тондой, Лиса, Петер и Щука. Нужно было спуститься с горы, выйти из леса — к селам, там жили люди Чугая, у которых держали лошадей и через которых связывались с большим миром. Там — дождаться Демьяна, который выслеживал Волчка, и идти, куда он скажет.

Тяжело было идти сквозь снег! Того и гляди — потеряешься. Рядом с Касей шли четыре серые тени, под ногами хрустели ветки, над головой — шумели деревья.

Один раз Кася в сугроб провалилась — Петер помог выбраться. Снег набился в сапоги, новые, подарок Найдены, и пока Кася шла дальше — подтаял, стек вниз, намочил ноги. Пальцы леденели.

Мир вокруг медленно, неохотно светлел.

Когда вышли из леса — снег кончился. Впереди белели ровные, чистые поля, холмы, дома на этих холмах. Солнце едва взошло, смотрело сквозь рваные, тающие в небе тучки, золотисто-желтое, чуть румяное, ленивое, как разоспавшаяся девица. От простора сердце щемило и Касе стало неутно: она привыкла к лесу, который был вокруг или рядом, а тут вдруг оказалась в полях. Все открыто со всех сторон, все они — как на ладони, и путь их по снегу, в котором тонули, еле ползли, вытаскивая ноги, для каждой птицы, каждого зверя, каждого недоброго взгляда открыт.

— Нам туда, — махнул рукой Петер.

И они пошли дальше.

Вскоре запахло дымом: они вышли к деревне, к заснеженным черным домикам на вершине холма, к покосившимся заборам, к людям. Здесь была натоптанная дорога, но идти по ней все равно было тяжело. Навстречу попался старик с топором, ведром и короткой удочкой, кивнул им, ничего не сказал и даже не обернулся.

Кася едва не расплакалась: таким знакомым, родным, обычным был этот мир, состоящий из пяти домов, окруженных амбарами и сараюшками, и таким далеким от Каси. Вроде мало времени прошло — не год, не полгода, даже не месяц, меньше, а все вокруг стало совсем другим, и Кася тоже стала другой.

Петер подошел к самому большому двору, постучал в ворота.

— Пришли, — сказал он остальным и принюхался. — Едой пахнет, хорошо. Эй, хозяин, — он снова постучал. — Свои пожаловали! Открывай, сучий потрох, долго тебя ждать?

Ворота открыла баба — высокая, широкая в плечах, такую со спины за мужика принять можно, если бы не платье и не две косы, светлые, с Касино запястье толщиной, которые баба не успела убрать и они, полузаплетеные, свисали по плечам.

— Петенька! — улыбнулась она широко и по-доброму. — Поганец, причесаться не дал! Проходите, проходите, — она отошла в сторону, пропуская гостей, и пристально, щурясь, посмотрела на Касю. — Это что с вами, отрок? Или девица?

— Ведьма, душа моя Серафима, ведьма с нами, — сказал Петер.

Кася впервые увидела, как его сухое, узкое, вечно злое лицо расплылось в улыбке и подобрело.

Серафима рассмеялась:

— Тощая больно для ведьмы! — сказала она и ласково обхватила Касю за плечи. — Пойдем, лапушка, пойдем. Бледная такая! Замерзла? Голодна? Сейчас я тебя накормлю!

Она ворковала над Касей, как над маленькой, и от того сердце в груди заныло, глазам жарко стало, а губам — солоно.

Кася вошла в дом, теплый, пропахший стряпней, печным теплом и чем-то кислым, будто молоко пролили. За ней вошли остальные, принесли с собой запах снега и холодный пар, громкие голоса и грубые шутки. На деревянном полу и лавках лежали тканые половички, все было прибрано, иконки висели в венках из колосьев и сухоцветов. Кася присмотрелась, прислушалась: не покажется ли домашняя нечисть? И правда — из-за печи, из бабьего угла выглядывала сухонькая, маленькая кикиморка, меньше, чем бабушкина. Она заметила Касю — и спряталась. Ничего, еще подружатся. Может, через нее Кася своим привет передаст.

Кася сняла сапоги, отставила в угол, к печи — подсохнуть. Промокшие ноги были холодными, но ничего, сейчас посидит, отогреется, кровь быстрее по жилам побежит.

— Ты не рассиживайся, дева, — сказал Щука. — Хозяйке помоги!

Серафима стояла перед начищенным медным тазом, который заменял ей зеркало, и запрявляла концом веретена прядки под убор, чтобы не торчали. Она повернула голову к Касе и улыбнулась. Зубы у Серафимы были обыкновенные, целые — но желтоватые. Человеческие зубы.

— Сейчас, — выдохнула Кася. — Сейчас помогу!

Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.

Орест Сомов “Оборотень”

I

Вроде прояснилось — а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило — страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.

Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были — что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.

Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:

— Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, — подгоняла она. — Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.