— Нельзя, — запротестовал колдун. — Дела надо...

И его скрутил злой, болезненный кашель.

Кася поймала взгляд Серафимы — та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.

— Что это, с колдуном-то? — спросил Петер.

Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.

Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.

— Это, Петер, колдунство плату взяло, — сказал он. — Не глаз, конечно.

— Но тоже хорошего ничего, — кивнул Петер. — Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?

Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой — искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон — умеет сочувствовать и жалеть.

— Ничего не надо, — отмахнулся Тонда. — Само к утру пройдет.

— Лучше бы не к утру, — сказал Лиса из своего угла. — Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.

Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:

— Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?

Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:

— Про травы у Серафимы спроси, — он перечислил нужное. — Если есть, сделай взвар. Если нет... — Он снова закашлялся.

Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала — есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.

— Так что с тобой? — спросила Кася Тонду.

— Я ж сказал, — ответил тот. — Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.

Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.

— Что же вы мне Найденушку мою не привезли? — спросила она у Лисы.

Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.

Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился — мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой — Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.

— Так Хорь глаза лишился, — сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. — Вот Найдена с ним и осталась возиться.

Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю — та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.

— Ничего, спустится к тебе Найдена, — пообещал Лиса. — Будет Хорю получше — тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, — добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.

Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести — перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще — или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком — в дом родной не стоило.

Глазом моргнуть не успеешь — потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.

Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину — и унеслась в угол, будто звала Касю играть.

Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.

— Эй! — окликнули ее.

Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.

— Ведьма, ты? — повторил он. — Ворота открой нам!

Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке — в ведро. Почуяла вкусное.

— Хорошая, — пробормотала Кася и погладила морду. — Красивая.

— Красивая! — согласился Щука и потрепал лошадиный бок. — Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?

Кася не умела, но не призналась, пробормотала:

— Ну, умею.

— Значит, хорошо, что смирную взяли, — рассмеялся Щука. — Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.

Лисе ничего говорить не пришлось — он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул — и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.

Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.

— Лошадей привели, — сказала она. — Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.

— Метет?

— Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.

Серафима вздохнула.

— Может, к ночи распогодится, — сказала она и достала Касе легкую, тонкую сковороду. — Ты правда, что ли, Мстишку извести решила? Мне Петруша сказал — я не поверила.

— Правда, — ответила Кася, хотя сама уже не знала, что она решила.

Руки помнили, как блинное тесто мешать, сколько всего добавить, чтобы блины получались тонкие, ноздреватые, похожие на кружево, и сладкие — ух! За делом Кася успела разболтать Серафиме все, что не было тайной: о том, что ведьмой недавно стала, что в наследство от бабушки достались ей дар и черт, и что про Мстишу она не знала ничего, пока из дома не сбежала, спасаясь от второй, недоброй ведьмы и от мертвеца, который ее милым был.

Было в Серафиме что-то, от чего хотелось с ней говорить, хотелось ей исповедаться, поплакаться, как матушке или доброй тетушке. Она и слушала так, с сочувствием, вздыхала, охала, смотрела ласково. Добрые глаза блестели от слез. Когда речь зашла о Богдане, хозяйка дома покачала головой.

— Знавала я о таком, — сказала она. — Деверь мой рассказывал, что была у них девица в деревне, у которой жених на заработки ушел — и запропал. Всю осень его не было, а на Святки вернулся, ночью пришел за ней в избу, где молодежь гуляла. Она обрадовалась сначала, обнималась с ним, а потом как домой пошли, так заметила, что от всех по снегу тени бегут, а от него нет, — Серафима выдохнула. — Ты, говорит, умер что ли, Мартишек? А он и ответил...

— Ага, — сказала Кася. — Ага, говорит, догадалась!

И сделала страшные глаза.

Серафима недовольно покачала головой.

— Ну да, — сказала она потускневшим голосом, и Кася почувствовала себя неловко за то, что перебила добрую женщину. — Ну Мартишек взял ее за косу-то и оттаскал по снегу, по всей деревне возил, пока попа не позвали и тот его не прогнал. А девица с той поры заикалась и белыми пятнами вся пошла.

— Испугалась, — сказала Кася. — Любой испугается. Меня Богдан с собой звал, говорил, дом у него деревянный, — она горько засмеялась. — Только нет у него дома, даже деревянного, о шесть досок. Я-то знаю: он на Мстишиной земле лежит, снегом занесенный, некому его похоронить. Потому и стал ходить ко мне.

— Мстишина усадьба деревянная, — сказала Серафима. — Резная вся, хорошая. Богатая очень была, пока не... Может, потому и говорил про дом, что о ней думал?