— Может, — ответила Кася.

Кикиморка тоже из своего запечья выглядывала, совсем Касю не боялась. Серафима не видела ее, а, может, видела — но как горшок или веник. Только когда из сеней послышались шаги, голоса — вернулись мужчины — тогда кикиморка снова спряталась.

Они ввалились в тепло избы вчетвером, вместе с Демьяном-возницей, и сразу тесно стало. Серафима подскочила, шикнула на них.

— Что? — спросил Щука. — Колдун спит, что ли?

— Заснул, заснул, — ответила Серафима. — Пускай спит, быстрее поправится.

Демьян посмотрел на Касю, мол, что такое? Волноваться ли? Кася покачала головой: пусть Тонда и сказал, что нет в том большой беды, у нее сердце все не на месте было.

— Волшба его потрепала, — сказала Кася, когда Демьян ближе подошел.

Демьян положил руку ей на плечо, приобнял, шепнул:

— Бывает такое. Ты только все равно ухо востро держи, — он огляделся, сощурился. — Не нравится мне что-то, а что — я все не пойму.

Щука упал на лавку, сел вразвалочку, вздохнул глубоко и громко выдохнул:

— Что там, черт? Рассказывай! — приказал он и указал Демьяну на место напротив себя.

Серафима снова удивленно покачала головой, но, видимо, против гостя-черта она не возражала. Только велела Касе на стол блины подать, мед и варенье.

— Да что рассказывать? — ответил Демьян. — Не сдох ваш Мстиша. Вернулся в отчий дом, там засел. Хороший дом был, ничего не скажу, богато жили, а сейчас — что погорело, что сгнило.

Щука крякнул: видимо, к тому, чтобы что-то сгорело, он руку непосредственно приложил.

— Больно Мстише, но не то, чтобы помирать собирается, — продолжил Демьян рассказывать, что велели. — Метель видели? Он наслал! Еще тучу черную наколдовал, будет страшный буран, только к ночи успокоится.

— Так что ж ты, паскудник, не остановил, когда он колдовать вздумал? — спросил Петер зло.

— А мне ж разве то приказали? Мне сказали — следить, — он посмотрел сначала на Касю, потом — снова на Петера. — Вмешиваться приказа не было.

Петер сплюнул бы, но Серафима прошла рядом, огладила его плечо — и все, поплыл мужик, забыл про злость.

Щука сидел и чуть зубами скрипел от досады.

— Время теряем, — сказал он. — Я думал быстрее управиться.

— Недалеко здесь, — сказал Демьян. — Если по светлой тихой ночи — раньше рассвета успеете, а если дорожку колдовством проложить — еще быстрее. Тучи, так и быть, я разгоню.

Он посмотрел на Касю и та кивнула. Согласна, мол, делай.

— Значит, ночью и пойдем! — сказал Петер и посмотрел в сторону печи. — Без колдуна, правда. — он хохотнул, провел пальцами по усам. — Толку, правда, от колдуна этого — как от ленивой псины. Мослы грызет, а лаять не лает.

Щука нахмурился:

— Толку, говоришь, нет? А советом помочь? А коням копыта заговорить, чтобы быстрее бежали? Нет, без колдуна тяжко будет.

— Каська, слушай! — выкрикнул вдруг Петер. — Может, мы на твоем черте до Мстиши и доберемся? Ты говорила, вроде, что у него сани есть!

— Так мне за Волчком следить или вас возить? — огрызнулся Демьян прежде, чем Кася нашлась, что ответить. — Или на двух чертей разорваться, только бы Петеру зад седлом не натерло? Нет уж!

— Ну так ты последишь, а ночью, как стихнет буря, вернешься за нами! — вскинулся Петер весело.

— А за извоз кто платить будет? — усмехнулся Демьян. — Катаржина Томашевна? Я с нее за разгон туч возьму, не много ли ей одной?

Петер открыл рот и хотел сказать что-то, наверняка — про то, насколько Кася бесполезная, ничего сама не может, только башню шатать и чертями командовать. Но Кася его опередила. Злость и ожидание боли, той, которая будет, когда Демьян от ее души осколочек отломит, подстегнули язык.

— А вот пусть Петер и заплатит! — сказала она, сама удивляясь своей смелости. — Хорошо придумал, светлая у него голова! Только ты, Демьянушка, ему прежде покажи, как чертям платят. Чтобы знал, на что соглашается.

Они посмотрели на нее: Щука хмурился, Лиса ждал чего-то с обычной своей хитростью, Серафима казалась напуганной, а Петер — ехидным.

— И как же платят чертям?

— Душой, — ответила Кася. — Демьян, укуси его. Понарошку, но чтобы почувствовал!

— С удовольствием, госпожа моя! — Демьян улыбнулся, показав зубы в пасти, острые все, как клыки, загнутые. Страшные.

Петеру лицо исказило. Кривая усмешка слетела с него, глаза широко распахнулись, стали круглые, отразился в них страх, боль отразилась, тоска лютая. Он вздохнул, почти всхлипнул, схватился за сердце, и закрыл лицо ладонью, задрожал, будто в ознобе. Остальные заозирались, то на него смотрели, то на Касю.

— Ты что творишь?! — воскликнула Серафима. — Девка злая! Петенька, живой? — кинулась она к Петеру, запричитала.

— Живой, живой, — ответил Демьян. — Что ему сделается?

— Прочь пошел из моего дома! — велела Серафима. — А ты... — Она посмотрела на Касю и лицо ее, такое доброе, ласковое, было искажено гневом и горем. — Ах!

Серафима махнула рукой, отвернулась, вытерла слезы рукавом. Плечи ее мелко затряслись. Кикиморка, показавшая рыльце из-за печи, сверкнула на Касю глазами и оскалила зубки: не подходи, мол, ко мне теперь, ведьма!

Щука казался разочарованным, зато Лиса, перехватив Касин взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Кася вылетела прочь, вслед за Демьяном, понимая, что сама вот-вот расплачется.

Снежная мгла сделалась будто бы гуще — это начались сумерки. Даже в них было видно, как почернела половина неба: вот-вот столкнутся тучи с землей, все в мире перемешается. Снег уже не казался мягким, он бил в лицо, больно кололся. Ветер выл.

Демьян утащил Касю в щель между избой и сарайчиком, встряхнул.

— А ну не реви! — велел он.

— Я и не реву! — буркнула Кася, хотя носом шмыгать очень хотелось.

Петера жалко было, а перед Серафимой — стыдно. Она к Касе по-доброму, с лаской, от которой сердце согрелось, а Кася взяла — и обидела.

— Вот и не надо. Не жалей о сделанном.

Большая ладонь — не лапа ли? — легла ей на затылок, погладила осторожно.

— Вот что, Кася, — сказал Демьян. — Слушай меня. Тучи я разгоню — делов там немного, хотя быстро и не обещаю, силен Волчок, пусть и потрепало его. Коня тебе оставил — с другими стоит, белый, не ошибешься. Как стихнет буря — знак подам, тогда выезжайте.

— Хорошо, — сказала Кася.

— Конь твой знает, куда надо ехать, пусти его — сам домчит, а остальные за ним пойдут.

— Хорошо, — сказала Кася, и добавила: — Только удержусь ли я? Я ж в седле раза три сидела, мало!

— На этом — удержишься! — заверил ее Демьян. — И вот еще что. Если случится что...

— А что случится?

— Не знаю! Щуке под хвост вожжа прилетит — решит, что проще заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Серафима прогонит. Тонде хуже станет...

Кася вздрогнула.

— Бери коня сама — и скажи ему, чтобы ко мне летел. Себя спасай прежде, потом о других думай. Поняла?

— Поняла, — ответила Кася.

Демьян положил руки-лапы ей на плечи, встряхнул ласково:

— И хорошо. Пойду я. Тучи разгоню, а потом Мстишу трепать буду, чтоб ослаб совсем. Не жалко его, Кася?

— Жалко.

— Не жалей, — сказал Демьян строго. — Из жалости хорошей ведьмы не вырастет, размазня получится, а не ведьма. А сейчас, Кася, позволь взять с тебя плату. Потом не до того будет.

Кася кивнула — и стало ей больно, и вокруг стало — черным-черно. Мелькали в черноте белые пятна снежинок, слышались голоса, ветра вой и конское ржание. Небо все же рухнуло на землю, тяжело стало дышать внутри черной тучи, грудь сдавило, в нос забился снег.

Очнулась Кася в сугробе у самого крыльца. Над ней причитала Серафима, рядом стоял фонарь с толстой, оплывшей свечой. Слюда не давала ветру погасить огонь.

— Дурная девка! — ворчала Серафима, тормоша Касю, чтобы та поднялась. — Что же ты... Как же ты...

Кася слабо улыбнулась:

— Это ничего, — сказала она. — Сейчас встану.

— А если б я не выскочила?! Замерзла бы вся! Свяжутся с чертями, а потом...