Лучше так, чем… чем стать куском ледяной плоти.

Тонда думал чуть дольше, качал головой, будто норовил рассмотреть Демьяна со всех сторон. Черт терпеливо ждал, скрестив на груди сильные руки.

— Ладно, черт, по рукам, — согласился, наконец, Тонда. — Но с условием, что в доме моем вреда не причинишь ни мне, ни тем, кто мне служит и помогает.

— С-с-соглас-с-сен, — прошипел Демьян в ответ — и они ударили рукой об руку.

Кася подумала, что он подхватит их обоих и понесет по небу, как тогда ее, но Демьян рассмеялся на это:

— Это тебя одну я так унести могу, а вас двоих — не сдюжу. Нет, Кася, все проще, мы на санях поедем.

— А где ты их возьмешь?

Солнце уже задело боком острые еловые верхушки. Туча на востоке закрыла часть неба, запад же алел и золотился. Ни звезд, ни луны видно не было.

— А вот сейчас увидишь!

Демьян свистнул — громко, сильно, и будто порыв ветра налетел. Зашелестели елки, зашумели, посыпались с деревьев мелкие веточки, пригнуло дым почти к самым крышам. Поднялся снеговой вихрь — Кася закрыла лицо от острых снежинок, а когда открыла — стояли перед ней сани такие красивые, какие она представить себе не могла! Блестели серебром, искрились снегом, были тонки — куда там каретке Аники-Вельгемины! В санях была пара коней — тонконогих, белогривых. Кони прядали ушами, били копытами, будто ждали, когда же, когда они тронутся в путь!

Один обернулся — и Кася поняла, что не знает: красиво ей или страшно.

Зубы у коня были острые, глаза горели красным, ноздри раздувались зло.

— Ну что, Кася, с тебя плату сейчас возьму. Садись!

Дзынь — и дернуло ледяным холодом сердце, и стало больно и горько, а потом они с Тондой сели в сани, ледяным ветром по лице хлестнуло — и Кася забыла про боль и горечь, потому что было ей и страшно, и красиво, и хорошо.

I

Быстрее ветра летели Демьяновы сани, легче снега неслись вперед, беззвучно — только в ушах свистело от лихого бега, да шелестело рядом крошево льда. Белые кони не касались земли копытами, не звенели на их сбруе бубенцы, не вскрикивал злой хлыст. Молчал возница, молчала Кася, крепко держась за поручень одной рукой, а другой — за Тонду. Даже сквозь рукавицы проникал холод, впивался в кожу острыми своими зубами.

Колдун тоже тихо сидел, низко, почти на дно саней сполз и затаился. В темноте, разбавленной призрачным светом, Кася видела его хмурое лицо.

Сама она не знала, бояться ли ей. Да, страшно было на чертовых конях ехать — и быстро так, голова кружится. Мимо леса, вдоль реки, застывшей подо льдом, по холмам и полям — прочь от темной снежной тучи, идущей следом, дальше и дальше мчались колдовские сани, белые сами, с возницей черным, страшным.

Звезды на небе мигали, алело у кромки небес — там закат догорел и остался последний отблеск, тонкий, как порез.

Непогода все же нагнала их совсем близко к мельнице и дому. Туча закрыла небо, звезды исчезли совсем, стало темно-темно и пошел снег. Его хлопья, мягкие, крупные, падали густо, как будто бы на черном небе кто-то перины взбивал. Снег облепил лицо, набивался в ноздри, Кася глотала его ртом, смаргивала с ресниц. Ей казалось, что она тонет в снегу, захлебывается им, и весь мир стал — снегопад, и сани замедлились, а потом и вовсе остановились.

— Приехали! — сказал Демьян и спрыгнул с козел.

Черно-белая тьма вокруг была непроглядной. Кася вывалилась из саней в сугроб, закашляла, замотала головой. Рядом точно так же вывалился Тонда.

— В самую гущу попали! — сказал Демьян весело.

— Спасибо, черт, — сказал Тонда.

Он развернул Касю туда, где сквозь снегопад проступала черная тень избушки, и подтолкнул вперед.

Черт поклонился.

— Коней сейчас отпущу, — сказал он. — Вы идите, идите. Нет рядом вашего мертвеца, он наелся — и спит сейчас в своем лежбище.

Тонда держал Касю за рукав, а она едва ноги переставляла. Дыхание сбилось — и от быстрой езды, и от этого снега, лезущего в рот, и от того, как тяжело было идти сквозь него. В темных сенях Кася привалилась к стене, тяжело дыша. Она отряхнулась — и все равно потом, когда уже растопили печь, когда поползло по избе тепло, с тулупа и портов натекли лужи.

И коса промокла, и ворот рубахи, и рукава.

— Колдовская, что ли, буря? — спросила Кася у Тонды.

Тот недоуменно на нее посмотрел.

— Нет, с чего вдруг? — и поставил греться воду.

Домовой ходил вокруг них, принюхивался, фыркал, ворчал. Был он то котом, то старичком, то и вовсе казался ожившей грудой тряпья.

— Лезь на печь, переоденься в сухое, — велел Тонда, и Кася послушно сделала, о чем просят.

Надела она свою одежду — ту, в которой сюда пришла, расплела косу, чтобы просохла быстрее, и забилась на полати. Из носа текло, сердце стучало в груди, билось быстро-быстро, и колотила Касю мелкая дрожь — и от страха, и от холода, и от усталости. В теплом углу, среди сухих трав, Кася пригрелась, успокоилась, задремала.

Она слышала, как стукнула дверь, как заходили внизу, засуетились, заговорили, как шипел домовой — все слышала, но не могла глаз открыть. Неглубокая дрема превратилась в крепкий сон, утянула Касю в себя. Вроде звал ее Тонда, спрашивал о чем-то, но Кася и глаз не могла открыть, не то, чтобы ответить. Она свернулась клубочком, натянула покрывало до носа — и уснула, как в черноту провалилась.

А потом открыла глаза — и поняла, что изба стоит тихая-тихая, темная-темная, глубокая ночь уже, все спят. Тонда дышал мерно и глубоко, потрескивало в печи, шуршало по углам — мыши ли, нечисть домашняя. Домовой помалкивал, то ли уснул, то ли прятался ото всех.

И в голове так же тихо было. Кася сама удивилась тому, как стало ей спокойно после сна, будто и не случилось ничего — ни гонки сквозь снежную пелену, ни мертвеца в деревне, ни черноты, жрущей Касимиру, ни отца Ильи, ни злых его шуток… Шуток ли? И вина, которую Кася чуяла за собой, не царапалась, просто была — и все, и рядом с той виной, рядом с тоской и жалостью зрело решение.

А еще очень хотелось пить, поэтому Кася слезла с полатей, неуклюже, потому что сонное тело было тяжелым и будто чужим. Она наощупь подошла к бадье с ковшиком, стоящей у печи, зачерпнула, напилась жадно — стук дерева о дерево, плеск и собственные глотки казались ей слишком громкими среди благостной, спокойной домашней тишины.

За печной заслонкой щелкнуло и треснуло, Кася вздрогнула, обернулась. Темнота не была непроницаемой, глаза привыкли — и Кася увидела, что за столом сидит кто-то, черный, высокий, тонкий не по-человечески. Рога его в потолок уперлись, руки длинные вытянул по столу, сцепил пальцы в замок — и сидел, будто ждал чего.

Кася моргнула, думала — как почудилось, так и исчезнет, но черный, страшный, рогатый не делся никуда, так и сидел. Только еще больше будто бы стал: уже не рога, уже плечи в потолок уперлись, ноги из-под стола вытянулись, когти по полу заскребли.

— Демьян? — позвала Кася.

Черный, страшный, рогатый не ответил, только вздохнул — горько так, почти по-человечески, и начал уменьшаться, втягиваться, пока не стал тем Демьяном, к которому Кася привыкла, хмурым мальчишкой.

— Не спится, госпожа Катаржина? — спросил он.

— Не спится, Демьян, — ответила Кася и подошла ближе.

Даже не споткнулась ни обо что, только коленом о лавку задела и зашипела от боли.

— Тихо, а то колдуна разбудишь, — сказал Демьян. — Ну, чего подскочила? Решилась на что?

Да, могла бы сказать Кася, решилась, но сказала другое:

— А ты с чего взял, что решилась?

— Не ехидничай мне тут, дева, — усмехнулся черт. — Что я, дурак? Я лицо твое видел, душу твою ел, а душа твоя смердит, как прогорклое масло, тьфу, жрать противно! — он сделал вид, что сплюнул. — Все вина да жалость! Что, поверила попу? Дурака этого послушала? Решила, что лучше помереть от упыря самой?

— Нет, — ответила Кася сквозь зубы.

И подумала: а он-то откуда знает? Разговоры в поповской избе подслушивал?