— Вот так да-а, — протянул Демьян. — Правильно сделала, что не поверила.

Они помолчали. Тонда на своей постели перевернулся, пробормотал что-то во сне.

— Но все равно решилась, — сказала Кася.

— Я весь внимание, — ответил Демьян и подался ближе. Локти на стол поставил, кулаками щеки подпер.

Замерцал весь, проступило сквозь личину хмурого мальчишки другое чертово лицо: красивого парня, чернявого, темноглазого, с лихим изгибом бровей и серьгой блестящей в ухе.

Кася моргнула — нет, померещилось будто.

— Помнишь, что ты про Смерть говорил? — сказала она.

— Помню, — ответил черт. — Что, встретиться хочешь и за женишка своего спросить у нее?

— Хочу, — ответила Кася. — Хочу, чтобы он совсем умер. Упокоился, а не маялся. Поможешь?

Демьян ответил не сразу — рассмеялся тихо, очень довольно.

— А чего бы не помочь-то? Я же черт, Кася. Мы, конечно, в грехах и паскудствах первые помощнички, но ради тебя я и на доброе дело пойду. Только сама-то ты готова?

Касе снова показалось: он поменялся, уже не мальчишка перед ней сидит, а парень тот чернявый, что он ловкий, юркий, как ласка, хитрый и недобрый. От такого подальше держишься, пока гуляете или пляшете, и не потому что матушка не велит — потому что сама боишься. Вот улыбнется — и ноги подкосятся, колени задрожат.

— К чему готова? — спросила она.

— К смерти, Кася. Помнишь, что я говорил?

— Что умереть надо. Немного.

— А это грех, Кася, когда прежде смерти, по судьбе написанной, умирают, да еще и сами себе в том помогают. И желай я тебе зла, я б тебя к тому толкал, но я тебе зла не желаю.

Кася задумалась, но ненадолго.

— А есть ли кто, кроме Смерти, кто помочь бы мог? — спросила она.

Злые мальчишеские глаза блеснули будто бы довольно, гордостью за нее, за Касю, загорелись.

— А есть, конечно, — сказал он. — Много в мире сил есть, чтобы помощи просить. У чертей, например. Есть у меня могучие братья, только ты им, Кася, на один зубок. Вовек не расплатишься за то, что попросишь.

Кася промолчала, а Демьян продолжил:

— У колдунов великих, которые посильнее будут что Тонды, что Жданы, что Мстиши Волчка... У предков своих еще можно…

— У святых, — продолжила Кася. — И у Бога.

Демьян усмехнулся:

— Ну, иди, попроси, — сказал он ехидно. — Отца Илью попроси помочь, с упырем разобраться в Мстишиных землях. По дорогам походи, старушек-монахинь поищи, поспрашивай, как отмолить заложного покойника, чтобы навеки уснул. Может, успеешь найти кого, пока Богдан тебя не догонит.

Кася смотрела на него волком, хмурилась, губы сжимала. Мало она понимала в колдовском деле, хотела бы вообще не понимать, да ничего не поделаешь, приходится разбираться. А Демьян вздохнул печально, посмотрел на Касю, ласково щурясь:

— Жалостливая ты больно, Касенька. Не выйдет из тебя ведьмы. Ведьме нужно без сердца быть или забывать иногда, что есть у нее сердце, а ты свое запереть не можешь. Большое оно у тебя, горячее.

То самое сердце забилось быстрее от этих слов.

— А к смерти надо — это потому что Богдан мертв? — спросила Кася дрогнувшим голосом.

Глупый вопрос, конечно, и ответ Кася знала, но смутилась очень и надо было хоть что-то спросить.

Демьян не сразу ответил.

— Потому что она ближе прочих будет, — сказал он сухо. — И в руках у нее — все жизни, а с ними — судьбы людские. Если кто и может долю Богданову переписать, чтобы наверняка, то она да Бог. А до Бога…

— А до Бога далеко, — сказала Кася.

— Верно. Буди своего колдуна.

— Зачем? — не поняла Кася.

— А затем, что он со смертью договариваться умеет. Из него помощник лучше, чем из меня в этом деле, и опыта побольше. Что? Шрам-то разглядела на шее у него? Откуда такое берется, знаешь?

Кася шмыгнула носом.

— Не знаю, — огрызнулась она, хотя уже поняла.

— Висельник он, Кася, — сказал Демьян. — Почти мертвец. Давай, буди его — и пойдем. Водичка сейчас — блеск, ледяная, темная, самое то, чтобы топиться.

Тонда был против, но Кася его убедила. Прямо сказала, что если он не поможет — они с чертом все сами сделают, и колдун, вздохнув, согласился.

— А если умрешь? — только и спросил он.

Голос звучал обреченно.

— Значит — умру, — твердо сказала Кася. — И Богдан тогда отстанет. И от меня, и от других.

Тонда покачал головой, мол, не знает он, отстанет или нет.

— Тогда, Кася, запоминай, — сказал он, пока они одевались. — Меня слушаешься — строже матушки, что сказал — то делаешь. Если скажу, что хватит — значит, хватит. Будешь трусить — помогать не стану, Смерть-госпожа трусливых не любит.

Кася вздернула подбородок, мол, не струсит.

— А я ее правда увижу?

— Правда, — сказал Тонда, влезая в валенки. — Как меня сейчас.

— А какая она, Смерть-госпожа?

Колдун помолчал, открыл дверь в сени — потянуло свежим зимним холодом.

— Красивая, — сказал он тихо. — Нет никого ее краше.

И Касе стало боязно еще спрашивать.

Колдун ушел, велев ждать его. Кася на лавке просидела, уже одетая. И жарко должно быть, в тулупчике-то, а нет — колотило, как от холода, и руки дрожали, колени дергались, зубы стучали друг о друга. Тонда когда вернулся — все понял, вздохнул тяжело. Он взял Касю за руку и повел за собой.

Демьян ждал их снаружи, хмурый, маленький и юркий. Буря закончилась. Ночь посветлела, тени были резкими, снег серебрился вокруг и звезды мерцали в небе. Месяц перестал быть месяцем, стал выгнутой половинкой луны — как стертая тонкая монетка-грошик, только не темная, медная, а изжелта-белая, такая светлая, и вокруг нее по черноте небесной лучи расходятся, круги почти радужные.

Мороз кусал Касю за щеки, ласково, игриво, как щенок. Изо рта пар вылетал, снег скрипел под тремя парами ног: скрип-скрип, хрусь-хрусь, свирь-свирь. И в голове от этого порядок был, все по местам встало: и вина, и страх, и решимость.

— Глянь на нее, — сказал Демьян — как будто бы с гордостью. — Ишь, не боится будто бы!

У Каси в груди страх сидел, холодный, как осколок льда. И зубы стучали, и губы дергались.

Тонда промолчал.

У реки, где полынья, воздух был другим, промозглым, влажным. Укусы мороза стали злее. Кася замерла, не зная, что делать дальше: пришла вот, и что теперь? Она оглянулась на черную громаду мельницы, мертвой и пустой, посмотрела на лес, вздрогнула.

— Не бойся, — сказал черт. — Нет тут твоего жениха. Далеко он. Я как его куснул — хорошо теперь чую.

Но Кася о Богдане и не думала, думала о другом. О черной воде, о холоде, о мостках над полыньей. Каково это — нырнуть в прорубь? Бабушка рассказывала, что были такие обряды, далеко-далеко, у полубезбожников: мол, в конце Святок течет отовсюду вода святая, можно хоть из лужи пить — все впрок. И рубят они проруби большие, и ныряют в ледяную воду, думая, что обретут так святость.

А еще бабушка говорила, что правда вода зимой другая течет, что становится она вратами для нечисти — выходят водные духи на лед, танцуют, разбегаются по миру, завлекают путников в темную глубину, реки ли, озера, леса ли — все одно, смерть человека там ждет.

Смерть.

Не потому ли к воде ее Тонда привел, что там, с другой стороны воды Смерть и обитает?

Кася вздрогнула.

— Где окажешься — иди, куда ведут, — сказал Тонда. — Ход я открыл, ждут тебя там.

— А где окажусь? — спросила Кася. Губы едва шевелились и от страха, и от холода.

— В другом месте. Оно не такое, как наш мир, и законы там другие. Ничего не ешь там, ничего не пей. Ничего с собой не бери, даже если давать будут. Повезет — сразу к госпоже попадешь, если не повезет — может, кого встретишь. Вежлива будь, но спуску не давай. Если спросят — говори правду, но схитрить, утаить что — можно. И не бойся никого. Ты в гости к моей госпоже идешь, если сама не сглупишь, не подставишься — никто тебе вреда не причинит.

— Х-х-хор-р-рошо, — выдавила из себя Кася.