— Я думала, — сказала Кася, все еще тяжело дыша, — Черти с пути соблазняют и пакости делают.

— Ну, кто делает, а кто как я, — Демьян скрестил на груди руки. — Я, может, человеколюбием страдаю. Богуслава просила за внучкой присмотреть — вот я и присматриваю.

— И душу мою жрешь.

— Жру. Такова моя, Кася, природа, — он поправил на голове шапочку. — Насиделась? Пойдем!

Кася не без труда встала. У нее болело все: ноги, плечи, бедра, в голове каждый шаг начал отдаваться, и холодно еще было, ужас! Платок растрепался, Кася перевязала его, чтобы закрывал уши, но взору не мешал.

— А за твою помощь я после смерти гореть буду? — спросила она.

— Нет, — спокойно ответил Демьян. — Душа очистится — и прощение получит. Если, конечно, ты намеренно не станешь зло творить. Чем больше зла — тем сложнее очиститься.

Она посмотрела на него, он — на нее.

— Жизнь, смерть и любовь… — вспомнила она бабушкину сказку.

— Как правильный черт, — перебил ее Демьян, — я бы должен тебе предлагать убить кого или парня-красавца приворожить, но не буду. Из уважения к бабушке. Но если попросишь — сделаю с радостью, уж поверь.

Он развернулся и так же быстро, как прежде, пошел вперед, а Кася — за ним, так же неуклюже.

Месяц подсматривал за ними, выглядывая из-за ветвей. Кася посматривала на месяц и запиналась, попадала ногой то в яму, то под вылезший из-под снега корень. Демьян ворчал на нее, но стоило Касе начать оглядываться, а не на небо посматривать, как чудилось ей: из темной глубины леса на нее тоже смотрит кто-то, недобро смотрит, пристально.

Один раз прошли они мимо прогалины, большой, светлой. Тропинка вела сквозь нее, но черт, подумав, свернул и обошел по кругу. Кася удивилась, а Демьян, будто прочитав ее мысли, остановился и подвел ее к самому краю, заставив спрятаться под кустами.

Пахло там… плохо, страшно. Кровью, как во дворе, когда скотину бьют, и гнилью даже сквозь мороз тянуло. На поляне лежал остов лося, обглоданный до костей, только ребра торчали и рога.

Кася пожала плечами: лось и лось, подумаешь — волки сожрали.

— А тебе на его месте хочется оказаться, сказал голос Демьяна у нее в голове, перепутался с ее собственными мыслями. — И вообще, с чего ты взяла, что волки? Может — не волки, а кто другой, пострашнее волков? Пошли уже, глупая девица, умрешь тут — будешь как твой любимый Богданчик по миру шататься, добрых людей пугать.

— Он не мой! — крикнула Кася.

И поняла, что зря: крик ее разбил лесную тишину на осколки, отлетел от еловых стволов, рассыпался отголосками где-то вдалеке. Острый взгляд из темноты снова вперся в спину. Демьян зацокал языком, покачал головой, назвал Касю дурой и, схватив за руку, потащил за собой, как непослушного ребенка на торговой площади родители таскают.

— Довольна, девка дурная? — прошипел он, когда они вывалились из леса. — Что, никто не учил, что в лесу свои хозяева живут?!

Кася покачала головой, всхлипнула:

— П-п-прости, пожалуйста, чертушко… — взмолилась она.

— Головой думай, прежде, чем в ночи орать. Пойдем, пришли почти. Кто бы там ни был, сюда уже не сунется.

Касе показалось, что он обернулся через плечо, поморщился, но она не стала об этом думать. Не надо об этом думать, не надо. О другом думай. О том, что там за колдун, куда ее черт завел. Чтобы не так страшно было, не пронизывало страхом до самых кишок, не подпрыгивало сердце к горлу, не казалась Кася сама себе загнанным зверьком, почуявшим хищника.

Лес скатывался с холма и замирал у самого берега небольшой реки, такой быстрой, что сейчас, в Святочные морозы, она подо льдом тихо-тихо журчала. Кое-где у берега виднелись черные, плохо замерзшие места, на которые, понимала Кася, лучше не ступать. Черт вел ее по бережку, по нетронутому следами снегу, мимо оградки, наметившей чье-то поле, прямо к чернеющей в ночи мельнице и домику мельника, из трубы которого поднималась тоненькая струйка дыма.

Мельница была небольшой, деревянной, колесо ее не шевелилось, погруженное в незастывшую воду. Журчание реки здесь слышалось сильнее, большая черная полынья полумесяцем огибала берег. В нее уходили мостки, а к ним прямо от крыльца вела расчищенная тропка.

— Давай, — сказал черт. — Иди. Доставил я тебя к колдуну Тонде, как попросил господин Кирьяновский. Лучшей помощи не было, госпожа Катаржина, это я тебе как черт могу сказать. Постучи в дверь и попроси ночлег и укрытие…

— А ты? — Кася посмотрела на него.

— А я попытаюсь спасти господина Кирьяновского от сорочьей ведьмы, — ответил Демьян.

— Из человеколюбия? — спросила Кася едко.

— Из него самого, — ответил он. — Бывай, Кася, вернусь за тобой так скоро, как смогу.

Он превратился в черного, страшного и исчез, нырнул в какую-то тень, а Кася, поежившись от холода и накатившего снова страха, побрела к домику мельника.

Крыльцо было чисто выметенным, не скрипело даже. И дорожка к нему шла притоптанная, убранная. Кася поднялась по ступенькам, заколотила в дверь, окликнула хозяина:

— Есть ли кто дома?

Ответа не было — и она попыталась войти, но дверь была заперта и не поддавалась, а, может, у Каси уже не было сил, чтобы ее сдвинуть.

Кася заколотила еще, спустилась — ударила в ставни, снова крикнула — домик молчал, только дымом пахло, едой. Кто-то был там, прятался и то ли не желал, то ли не мог открыть ей.

Кася села на крыльцо, обхватив руками колени, и поняла, что никуда больше не сдвинется. Усталость, тяжелая, как мельничный жернов, навалилась на нее, сжала в медвежьих объятиях. Кася могла бы заснуть прямо здесь, на крыльце, если бы могла спать, но проклятие мешало ей, выдергивало из сна, стоило ей хоть чуть-чуть в него погрузиться.

А еще было холодно. Месяц скрылся, ночь сделалась беспросветно черной, рядом с водой мороз стал промозглым, еще более злым, чем в лесу или — Кася вздохнула — в небе, когда они с Демьяном летели сюда. Кася дрожала, плакать уже не могла — только стучала зубами от холода и обнимала себя, пытаясь как-то согреться.

Когда она подумала, что проще было бы умереть — от сорочьих ли когтей, в объятиях Богдана или там, в лесу, рядом с останками лося — раздались шаги, глухо ударилось дерево о дерево и дверь, наконец, открылась.

На море на морияне сидит птица-веретеница,

Всяк ее боится,

Никто от нее не отвертится:

Ни царь, ни царица, ни красная девица.

Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.

Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.

Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно — слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро — надо за ними еще идти.

А кто пойдет?

Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг — белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.

Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.

Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.

Говорит:

— Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь — и съешь меня.

А горе у нее внутри лежит — и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.