В спину Касе уперся чей-то колючий взгляд, голова закружилась и через миг стоял рядом перед ней Демьянка, ухмылялся, подбородок задирал, сам маленький — а страшный такой, что Кася пожалела о своих словах.

Неслышная тень пронеслась над головой, махнули мягкие крылья. Филин упал на Богдана сверху, вцепился когтями в плечо, заколотил крыльями. Они оба повалились в снег, Богдан исчез, будто под землю ушел или поземкой рассыпался, а Казимир заворочался. Было ему хуже после стычки с Жданой, повязка слетела, обнажив пустую черную глазницу и страшный ожог на половину лица.

— К Тонде, к Тонде ее отнеси! За Полесские земли! — хрипло крикнул Казимир, пытаясь подняться. — К мельнице на берегу Варты!

Был он сейчас, как большой неуклюжий жук, упавший в миску с медом и увязший в нем лапами.

— Скажи, что Казимир Кирьяновский просит его оплатить долг помощью госпоже Катаржине! Кася, запомнила? Я прошу его рассчитаться помощью тебе!

Демьян подошел к ней, встал рядышком, дернул за руку — рукавица давно слетела и прикосновение к ладони чертовых горяченных пальцев обожгло. Кася поняла, что замерзла страшно, что колени у нее дрожат, что пальцев на ногах она не чувствует совсем, а на руках — еле шевелятся. Что губы потрескались, что глаза слезятся, что в голове будто кузнечный молот ухает, а платок спозл и в уши мороз дышит страшным холодом.

— Ну, госпожа Катаржина, — маленький Демьян поднял на нее колючий взгляд — в темноте сверкнули будто алые огоньки. — Куда тебя отнести? Выбирай! Могу к батюшке доставить. Могу — к стенам монастыря святой Серафимы, грехи замаливать. Могу попробовать жениха твоего найти, посмотришь, как он без тебя поживает, — черт коротко рассмеялся. — Но это если мы его найдем. А могу, как господин Кирьяновский просит, к одному колдуну. У него управа на твою напасть найдется, не бойся.

— Откуда знаешь? — просипела Кася.

— А я все знаю, — усмехнулся Демьян. — И про тебя, и про Богдана теперь знаю. И про Ждану. И про господина Кирьяновского, — он перевел взгляд на Казимира, который корчился от кашля на снегу. — И про колдуна Тонду, что на мельнице живет, тоже слышал.

Белый снег, черные тени. Алый отблеск в глазах черта. Касин платок в ночи — тоже алый, что кровь, на снег пролитая.

— А что ты возьмешь за помощь? — спросила Кася.

— Душу твою. Кусочек ма-а-аленький, — черт показал щепотку мальчишескими пальцами. — Не бойся, еще останется.

На снег села сорока, потом другая.

— Думай, Кася, решай, — прошелестел голос Демьяна, не мальчишеский, а тот, другой.

Жаркий, страшный, от которого в груди сердце екает и язык во рту немеет.

Она увидела Ждану в рогатой кичке, в бусах и платках, раскинувшую руки, как сорочьи крылья. Блестели глаза ведьмы, зубы-жемчуга белели в широкой улыбке, и было в ней человеческого сейчас меньше, чем в Богдане-мертвеце.

— Помоги мне, Демьян! — выдохнула Кася. — Наилучшим способом помоги!

— Будет сделано, госпожа Катаржина, — с мальчишеским весельем ответил черт и мир вокруг закружился.

II

Мир перевернулся с ног на голову, закружились звезды, засвистел в ушах ветер. Стало холодно, звонко и ярко. Под ногами распростерлась бездонная темнота, а над головою — о, над головою танцевали созвездия и месяц молодой, двурогий, подмигивали Касе из-за кружевных облаков.

— Как красиво… — выдохнула она, и тот, кто нес ее по этому пути, большой, черный и страшный, усмехнулся.

Проносились мимо леса, заснеженные поля и болота, блеснуло зеркалом полузамерзшее озеро, белокаменный город на его берегу стоял, мигал огнями на стенах. Спали деревни под снегом, чернели в реках полыньи. Бежали волки по белому полю, крошечные точки на серебряном снегу. Сияли далеко на севере зеленые всполохи: красивые, неведомые, страшные, переливались огнями, как драгоценные камни.

— Что это? — не спросила — подумала Кася.

— Северная корона, — ответил большой, черный и страшный глухо. — Небеса сияют.

— А почему?

— А потому что чудо божье!

Они поднялись высоко-высоко, так высоко, что Касе показалось — видит она весь мир, и чернеющую громаду моря на западе, и высокие скалы на востоке. Выше она оказалась, чем птицы летают, выше, чем облака ходят, и месяц стал близок — руку протяни и коснешься его.

— Ша, дурная! — снова усмехнулся большой, черный и страшный. — Не дотянешься!

И рассмеялся, а месяц ему ответил таким же звонким, переливчатым смехом.

Кася посмотрела вниз: проплывали там незнакомые совсем места. Голова кружилась, перед взглядом все плыло. Он потянулась к вороту, чтобы найти цепочку, на которой носила иконку, сжать ту в ладони — а не было ничего на шее.

Демьян то ли почуял, то ли заметил — расхохотался:

— А все, Кася, а все! — сказал он певуче. — Слетела!

Кася не успела ни испугаться, ни расстроиться, потому что мир еще раз перевернулся — с головы на ноги встал, и очнулась Кася в лесу. Густой темный ельник окружил ее, встал вокруг, как молчаливые стражи. Переплелись ветви и тени их, брошенные на снег.

— Вот мы и на месте, госпожа Катаржина, — сказал Демьянка.

Он снова был мальчишкой и стоял рядом с ней, потирал ладони друг о дружку.

Кася мерзла, до костей ее холод пробирал.

— Сейчас с тебя плату взять или опосля, как к колдуну выйдешь?

— Сейчас, — выдохнула Кася.

Чем бы ни оказалась для нее эта плата, она хотела побыстрее с этим разделаться.

— Как знаешь, — ответил Демьян и глаза его огненно блеснули.

И Касе стало… нет, не больно. Печально до одури, до брызнувших из глаз слез, до сжавшегося болезненно сердца. Будто порвалась внутри у нее натянутая жила, грустно трунькнула, зазвенела последним вздохом — и не осталось ничего, ни хорошего, ни плохого, только безутешная печаль.

Огромная, черная, как ночное небо печаль о том, что неизбежно в конце будет тьма и холод, колючее одиночество и ничего больше.

— Что, госпожа Катаржина? — спросил Демьянка участливо. — Грустно тебе или страшно? Или, может, злом сердце наполнилось?

Кася подумала на миг, что он издевался, но нет. Черт просто спрашивал.

— Бабка твоя вот злилась, — сказал он и помог Касе подняться со снега. — А тебе печаль досталась. Всем по-разному, каждому по пути его воздается. Пойдем, нельзя в лесу торчать ночью, замерзнем… Да и мало ли, что здесь еще живет… Или не живет.

Кася пошла за ним, шмыгая носом. Печаль все еще сидела в ней, но стало полегче немного, а вскоре и вовсе прошло. Только голове было легко-легко и во рту пересохло.

— А почему мы в лесу? — спросила она.

— А к колдуну так просто не подберешься, — ответил Демьян. — Засел в своем логове — хуже барсука, огородился со всех сторон колдуньими заборами. К нему на своих двоих дойти надо, по земле.

Черт ловко огибал пеньки, перескакивал через сухие поваленные стволы. Там, где он шел легко, Кася запиналась, ойкала. Еловые лапы цеплялись за плечи, норовили сорвать с головы платок, будто не хотели, чтобы Кася шла куда-то.

Будто хотели, чтобы она осталась в лесу.

— А если б я тебя попросила мне с Богданом помочь? — снова спросила Кася.

— А я что, не помогаю? — зло бросил Демьян. — Я по-твоему что, от нечего делать тебя на себе по небесам прокатил?

— Но разве… — начала было Кася, но замолчала — дыхание перехватило. Она остановилась, села на снег, чтобы отдышаться. — Прогнал бы ты его просто!

Здесь была крошечная полянка, кружочек-пятачок, не занятый елями. Сверху прямо на них смотрел месяц и было почти светло.

— Кася-Кася, — Демьян покачал головой и, казалось, грустно улыбнулся. — Колдовство же не так устроено, что захотел, дунул, плюнул — и стало по-твоему. У кого так, может, и выходит, но я бы к тем и близко не подошел, сила великая, они меня растопчут и не заметят. Твой жених — тебе с ним и разбираться, а я только путь могу указать да подсобить где. Надо будет его закопать — лопату тебе добуду, но закапывать — это ты сама.