Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.

Солнце по небу катится, день зимний недолог — вот и сумерки скоро.

А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву — то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу — подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.

Видит он — сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:

— Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.

Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:

— Здравствуй, молодец, здравствуй.

Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:

— И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?

— Холодно, — говорит вдова. — Очень холодно мне, сил нет.

Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.

— Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?

Спрашивает — а сам на нее дует, у вдовы ресницы в инее, нос покраснел, на губах — ледяная корка.

— Холодно, — шепчет вдова. — Ты не знаешь, как холодно мне, незнакомец.

Мороз ближе подходит, ладонь свою в парчовой рукавице на голову ей кладет:

— А так, — спрашивает, — так тебе теплее, молодица?

Знает мороз: кого коснется он — тот в ледяную глыбу превратится, кровь застынет, сердце остановится.

Вдова на него смотрит, в глазах у нее горе плещется, черное, горькое, как полынь, жгучее, как крапива. Чует вдова, что смерть ей пришла, что холод снаружи с холодом внутри сравнялся, улыбается и говорит:

— А теперь мне тепло.

I

Ночью, когда колдун втащил ее, полузамерзшую, в избу и усадил у пышущей жаром печи, Кася его не разглядела как следует. Темно было и не до того, чтобы пялиться что на жилище, что на его хозяина, запомнила только, что колдун молод, не сильно старше Кутжи, жилист и не слишком высок, что волосы у него светлые и курчавые, как баранья шерсть, а борода — пегая.

А потом Кася и вовсе заснула — успела только в закутке переодеться в чужие портки и рубаху, потому что ее платье напиталось снегом и промокло насквозь. Потом она забралась на печь, на хозяйскую лежанку, и свернулась там под одеялами. Пахло травами, они висели сверху, сушились — поднимешься и макушкой заденешь пучки, было тепло и совсем не страшно. Или все равно уже, отбоялась Кася, пока по лесу шла, пока на крыльце думала, как лучше было бы умереть.

Отбоялась — и потому заснула быстро, положив под голову собственную руку.

Даже не поняла, не уследила, когда Жданино проклятье отпустило ее.

А наутро Кася проснулась в избе одна и не сразу вспомнила, что случилось с ней и где она оказалась.

Было тихо и пусто. Из-под ставен проникал в дом свет ясного, набравшего уже силы дня. Печь не остыла, но Кася не слышала потрескивания огня, только чувствовала накопленное за ночь тепло, поселившееся в камне.

Она прислушалась: снаружи, с незнакомого двора, не раздавалось ни куриное квохтанье, ни собачий лай, ни позвякивание цепи, ни конское ржание, ни стук топора. Тишина стояла густая, как кисель, и в ней кто-то ворчал едва слышным шепотом, как мышь скреблась, не громче.

Кася поняла, кто это, слезла с печки, поежившись, когда по открытым лодыжкам прошелся сквознячок, и, вздохнув для храбрости, поклонилась.

— Здравствуй, дедушка домовой! — сказала она звонко. — Не сердись, я с добром пришла! Чем сумею — помогу, только скажи!

Ворчание стихло. Светящиеся глаза мигнули на Касю из-за печной занавески, исчезли в тени, а потом вдоль стены затопало, зашелестело — и встал у стола старичок, невысокий, не выше бабушкиной кикиморки. Был он крепко сбит, носил серую с красным валяную шапочку, из-под которой торчали седые волосы, и накидочку, состряпанную из старой, но крепкой и чистой тряпицы.

Кася снова поклонилась и не осмелилась поднять голову. Взгляд нечисти жег. Касе казалось, что запечный господин видит ее насквозь, всю, со всеми помыслами, со всем, что скрыто в сердце.

— Добро-о-о… — прошелестел домовой — и взгляд его перестал быть жгучим.

Кася поняла, что можно разогнуться.

Белый, с пестрыми пятнами кот выгнулся, потерся спиной о ножку стола, запрыгнул на лавку и выжидающе посмотрел на Касю. Приглашал к трапезе — вон, стоят на столе, прикрытые от холода плотной тканью, горшочки со снедью.

— Спасибо! — выдохнула Кася, которой и правда очень хотелось есть.

Она жадно набросилась на остывшую уже кашу, на подсохший, почти зачерствеший хлеб, на холодный травяной взвар, и пока ела — осматривалась.

Дом колдуна был чистым, но каким-то необжитым и от того казался таким же холодным, как этот оставленный на столе завтрак. Не было в нем домашнего уюта, если не считать пахучих трав над лежанкой и пестрого стеганого покрывала, под которым Кася проспала… сколько? Долго! Даже стыдно, дома за такой сон Ясна бы отчитала как лентяйку.

Кася подумала о доме и сердце ее сжалось от горечи. Как там они? Батюшка? Матушка? Сестрица? Что думают о ней — что сбежала? Или что пропала, сгинула невесть где? Не ищут ли?

Кот-домовой, словно почуяв, что гостья вот-вот расплачется, потерся о ногу. Кася вытерла слезы рукавом — чужая рубашка была велика, ворот то и дело съезжал на плечо, неприлично даже!

А где же сам колдун? Куда ушел? Когда вернется? И что ей, Касе, делать, пока она тут одна?

— Спасибо, запечный хозяин! — сказала Кася, отложив в сторону ложку. — За угощение и за то, что не гонишь.

Домовой где-то затихарился. Кася чувствовала его присутствие, но ни кота, ни старичка нигде не было видно, и глаза тоже из-за печи не сияли.

Чтобы не думать о родных, оставленных там, за темным лесом и звездной ночью, Кася решила заняться делом. Негоже на гостеприимство отвечать грязной посудой! Она переплела растрепавшуюся косу, засучила рукава и первым делом не без труда сняла печную заслонку.

Домовой по началу не помогал, но и мешать не пытался. Он посматривал за Касей, сверкал глазищами в темных сенях, куда она сунулась за дровами, шуршал чем-то из-за печи, ворчал тихонько. А потом, когда понял, что гостья ничего дурного не замыслила, сам подтолкнул ей под руку веник, а бадья со снегом, который Кася решила топить, потому что не знала, где взять воду, оказалась удивительно легкой.

Домовой же показал ей, где у колдуна подпол — просто грохнул вырезанной в полу крышкой, Кася аж подпрыгнула от испуга.

Внизу, в подполье было холодно и сыро. Кася осторожно посветила себе лучинкой, опасливо посмотрела внутрь — там было как у отца в амбаре за лавкой, сундучки да мешки. И никаких скелетов, никаких страхолюдин засушенных или замученных пленных девиц. Зато репа нашлась, квашеная капуста, запас клюквы с осени и куриная тушка в леднике.

Мука хранилась наверху, в ларе, было ее немного: пару раз пирогов напечь.

Колдун не бедствовал, но и богачом не был.

Домовой снова превратился в кота, забрался на печь и смотрел оттуда, как гостья кашеварит. Спрыгнул, когда Кася снова полезла наверх: посмотреть, что за травы, а заодно вытащить на улицу одеяла, пока солнце еще не погасло, выбить, проветрить. И с веником она прошлась по полу, вымела сор, принесла еще снега и поставила топиться поближе к печи.

— Хор-р-р-оша гостья, — проворчал домовой как-то одобрительно даже, когда Кася выскользнула в сени, а оттуда — на крыльцо.

Она услышала — не сомневалась даже, что должна была это услышать.

Ночь обещала быть ясной. Сумерки медленно густели, закат блестел сквозь темную громаду леса. Кася снова прислушалась, но кроме ветра да стука деревьев друг о друга не услышала ничего: ни кур, ни коров, ни лошадей. Ни людей, ни собак. Но это почему-то не казалось неправильным.