Хорошая была вокруг тишина, спокойная, не тревожная.
Кася замерла, постояла так. Вспомнила сказку об умной девушке, попавшей в домик медведицы: девушка услужила медвежьей ведьме, а та не съела ее, вознаградила. Вот и Кася так же: послужит колдуну, за добро отплатит. Проклятие Жданы он с нее снял, может, и с другим решит помочь.
Точно! Кася вспомнила, что ей дядька Казимир сказал: передать Тонде, чтобы тот долг свой вернул через помощь ей, Катаржине. Сказала ли она об этом ночью? Кася не знала. Память была путаной, полупустой, темной, как колдуновы сени.
Она собрала развешенные на крыльце одеяла и не без труда потащила их назад, в дом.
Теперь ткань пахла не пылью, а морозцем и совсем чуть-чуть — травами.
Избу освещали три лучинки на светце. В печи весело потрескивали дрова. В углублениии печуры стоял чугунный котелок, в нем грелась вода для взвара, в миске на столе лежала перетертая клюква. Кася заново перестелила лежанку, вытряхнула весь мусор, расправила одеяло, покопалась в травах — нашла мяту и иван-чай.
За этим своим шебуршанием она не заметила, что домовой затих и вообще что-то поменялось вдруг.
Бело-пестрый кот вылез из своего угла, сладко потянулся и сел, обвив хвостом лапы. Заскрипело, застучало в сенях, распахнулась дверь, дохнуло уличным холодом, дымом, сеном и шерстью, густым животным духом, как из хлева. Кася затихла, спряталась среди вязанок трав, даже дышать почти перестала.
Тот, кто вошел в избу, был закутан в шкуры и показался Касе зверем, вставшим на задние лапы, или лесной нечистью. Он бросил на пол мешок, потоптался на месте, сбивая с обуви остатки снега, и одну за другой стал эти шкуры снимать. Кася наблюдала за ним из своего укрытия.
Колдун скинул шкуры и осмотрелся, растерянно тряхнул бараньими своими вихрами, покачал головой.
— Вот так да! — сказал он громко, чтобы Кася слышала. — Посвоевольничала наша гостья, да, соседушка?
— Мяу! — ответил домовой.
Кася затаила дыхание.
Колдун подошел к столу, приподнял тряпицу, которой Кася прикрыла пироги, цокнул языком.
— Вот как… — пробормотал он. — Вон оно как… Я-то думал — без меня с голоду помрет, в деревню ходил за хлебом, за маслом и медом, а она ишь, сама подсуетилась. Вылезай, девица! Ужинать пора.
Голос у него был задорный такой, совсем молодой.
Кася поправила косу, запахнула покрепче ворот чужой рубахи и спустилась с печи.
Они с колдуном уставились друг на друга: он — уперев в бока ладони и задрав подбородок, она — исподлобья, закрывшись руками, как если бы мерзла.
— Кася же, да? — спросил колдун тише и мягче, чем говорил до.
— Катаржина.
— А я Тонда. Вот и славно, познакомились, да? — он улыбнулся и, развернувшись, подхватил с пола мешок. Положил его на лавку, развязал, достал каравай в расшитом полотенце, горшочки какие-то, корзинку — не все, что внутри было. — Раз взялась хозяйничать — разбирай.
И схватил пирожок с блюда.
Хлеб оказался свежим, еще теплым внутри, с восхитительной хрустящей корочкой, присыпанный тмином. В горшочках — золотистый мед, густая сметана и масло. В еще одном мешочке — вяленое мясо, оленина, подсказал колдун. Он уминал Касины пирожки один за другим, качал головой и нахваливал.
— Я думал, ты только плакать горазда и спать до обеда, а вон оно как! — шутливо сказал он.
Кася дернула плечом, взяла протянутый ей нож, тяжелый, с костяной рукояткой, и нарезала хлеб. Хотелось обидеться, но не получалось, не до обид было.
А еще колдун улыбался, катая в пальцах хлебный мякиш. Улыбка эта была мальчишеская, светлая, но казалось, что прячется за ней что-то… нет, не дурное, просто колючее, как февральский ветер, полынно-горькое, тоскливое. Это что-то прежняя Кася не разглядела бы, а Кася-ведьма чуяла, как собака чует в воздухе разлитые запахи и читает их, что книгу.
— Садись, — велел колдун, когда Кася вытащила из печи горшок со щами и поставила его между ними на стол. — Как спалось?
— Хорошо, — отозвалась Кася.
Она смотрела на скатерть, в горшок, в котором плавало куриное крылышко и золотистые кружочки жира, на деревянную ложку, которую дал ей Тонда. На колдуна она осмеливалась смотреть только исподтишка, чуть-чуть, хотя рассмотреть его очень хотелось.
— Хорошо, что хорошо, — он схлебнул с ложки щи, зажмурился и невнятно промычал: — Как фкушно! Спасибо, Катаржина! Я, как видишь, один живу, некому меня баловать. Будем считать, за услугу ты сполна расплатилась.
— За какую услугу? — удивилась Кася.
Она чуть не поперхнулась.
— За проклятье, — сказал Тонда и шумно втянул кусок капусты.
Ел он жадно, то ли щи Касе правда удались, то ли проголодался, пока ходил по своим колдунским делам.
— За то проклятье, которое я с тебя ночью снял. Хорошее оно было, крепкое, но ничего. Вернулось хозяину. А попить есть что? — спросил он вдруг, и тут Кася не удержадась и посмотрела колдуну в глаза.
Глаза были светлые, блестящие, смотрели сейчас вопросительно — и в то же время Касе казалось, что ее испытывают.
— Да, есть, — она поднялась, стараясь не суетиться. — Я клюкву с травами сделала, вот.
Глиняный кувшин, горячий от варева в нем, встал на стол.
— С травами? — Тонда снял крышечку и осторожно принюхался. — Мои взяла?
— Твои. Те, которые на печи висят, мяту, иван-чай…
— А в травах ты, значит, разбираешься?
— У меня матушка знает, меня научила, — ответила Кася и налила в глиняный стакан взвара.
Тонда взял, принюхался еще раз — и только после этого выпил, точнее — осторожно глотнул и погонял во рту этот глоток. Кивнул, улыбнулся, будто не подозревал Касю ни в чем дурном, и добавил в стакан меда.
— Вот как… — пробормотал он. — Матушка научила. А матушка — кто? Ведьма?
— Нет! — ответила Кася. — Я не…
— Ведьма? Нет, ты как раз ведьма, Катаржина, — усмехнулся он. — Откуда дар получила?
— От бабушки…
— Сама просила?
— Нет, я…
— Не просила, значит? Отдала бы, если бы кто предложил? Дар-то?
Он смотрел на нее полунасмешливо-полупечально. И вроде легко говорил, вроде тянулись губы в подобие улыбки, а глаза были грустные.
Кася задумалась, надулась даже, заморгала.
— Ладно, — вздохнул Тонда и отвел взгляд. — Зря я так.
Он заерзал на лавке, вытянул ноги, чуть не задев Касю, которая сидела напротив, поправил растрепанные кудри пятерней. Ладони у него были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья — тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.
— Хочешь в баню, Катаржина? — спросил вдруг Колдун.
— В баню? — не поняла она.
— Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты — за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая — в бане ее и смоешь. Пойдешь?
Кася растерянно кивнула.
Шутил колдун или нет — она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним — все то дурное, что к ним прицепилось.
Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:
— Если думаешь, что обижу, — сказал он вкрадчиво, — то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.
Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.
— Боюсь, — честно сказала Кася. — Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.
— И правда, — сказал колдун. — Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься — там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?
Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза — умные, светлые, вроде повеселевшие — но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало — а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.
