К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.

Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.

— Зачем? — спросила Кася.

— Чтоб еще какое проклятье не прилипло, — ответил колдун.

Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.

— Напугаешься чего — кричи, — сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.

Кася огляделась.

Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды — в него Кася не стала заглядывать.

Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.

Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.

— Иду я, иду! — крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.

— Хорошо! — отозвался колдун так же громко. — А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!

Кася фыркнула. Не было здесь банника — вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.

Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.

Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было — может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?

Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.

Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.

Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.

В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.

Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.

— Ну что, Катаржина, — сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. — Расскажешь мне, как оказалась здесь?

— Черт принес, — честно ответила Кася.

Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.

— Черти они такие, — согласился Тонда. — Заносят, бывает, черт знает куда.

Кася усмехнулась.

— Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.

Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.

— И как там дядька Казя? — со странной, горчащей усмешкой в голосе. — Живой?

— Не знаю, — ответила Кася. — Когда видела в последний раз — живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.

Тонда цокнул языком.

— Живучий он. Выкарабкается.

Прозвучало это едко, но по-доброму.

— Но я не за тем к тебе, — сказала Кася. — Не за тем, чтобы то проклятие снять.

Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.

Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?

— Я не хотела быть ведьмой, — сказала Кася. — И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага — другую ведьму, потому что она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, — дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. — Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.

— А ты поверила? — спросил Тонда.

— Да, — выдохнула Кася. — И он был прав, как оказалось.

Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит — тогда расскажет.

Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.

— Но хуже того то, — сказала Кася. — Что за мной мертвец ходит.

Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.

Даже пламя замерло.

— Мертвец? — переспросил Тонда.

— Да, — сказала Кася. — В начале зимы появился. Милый мой, — она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. — Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, — Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. — Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…

— Тихо, тихо, — сказал колдун мягко и встал из-за стола.

— А он говорит, что он мне жених…

Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.

Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.

— Ну-ка… — сказал, и когда она встала — прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.

Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!

Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат — это другое дело, за ним как за стеной.

— Расскажи мне, Катаржина, все, — сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.

Он ей даже принес взвар — тот, который она делала, только меда добавил.

— И про мертвеца расскажи, про ведьму, — сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. — И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?

— Помочь попросила, — ответила Кася, хлюпнув носом. — Лучшим способом, которым можно.

Она отхлебнула взвар — вкусно. Вкуснее, чем было!

— И он тебя ко мне отнес?

— Да, — кивнула Кася.

И все ему рассказала.

II

Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче — стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.

— Надо подумать, Катаржина, — сказал Тонда, хмурясь. — Как беде твоей помочь. Бедам, — поправил он сам себя. — Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, — он кивнул на полати. — Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.

Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.

— С чего это ты такой добренький? — спросила она прямо.