Тонда улыбнулся шире.

— А с того, что давно таких щей не ел и пирогов таких не пробовал, — ответил он, но Кася поняла: врет.

Скрывает что-то, говорить не хочет.

— А за жениха? — спросила она упавшим голосом.

Солнечность Тонды не исчезла, но взгляд на миг сверкнул чем-то темным.

— А за жениха — посмотрим. Вдруг, ничем помочь не выйдет? Тогда и спросу нет.

Вот Кася и ворочалась в ночи, думала: и о Тонде и его странной доброте, и о семье своей, и о черте, который обещал на третий день явиться — завтра то есть. О Ждане думала, о Казимире — дядюшка Казя! Надо же! Как он сказал? Что если Тонда Касе поможет, то долг ему простит? Что это за долг-то за такой? И как об этом самому Тонде сказать, не чувствуя себя паскудно, будто принуждаешь?

Кася перевернулась на другой бок, вздохнула, подумала о Богдане.

Прислушалась, не завоет ли ветер за стенами? Пригляделась к темноте — не блеснет ли в ней серебро? Нет, тихо было, уютно, никакого серебра и тоскливого воя, и пахло не могилой и морозом, а дымом, травами, едой, домашним ласковым теплом.

Это успокоило и Кася провалилась в сон, хороший, добрый, и ничего в нем не видела будто бы.

Проснулась она от обычной утренней возни и сквозь сон почему-то подумала, что это Ясна хозяйничает. Кася натянула одеяло на нос, пробормотала, мол, дай еще поспать, не буди, а потом подскочила: ну не могла же она заснуть на печи внизу, а не в девичьей спаленке?!

И поняла, что не дома.

— А, проснулась! — лохматая макушка колдуна мелькнула внизу. — Хорошо, а я думал тебя будить. Вставай, Катаржина, время уже позднее. Рассвет скоро.

Он напевал что-то себе под нос, пока Кася бегала умываться и переплетала косу. Она не удержалась и вышла из избы: сумерки уже таяли, от озера поднималась дымка, золотилась и румянилась в рассветных лучах. И опять Касю поразила тишина вокруг, мягкая, благостная.

Тонда готовил блины. Кася поразилась тому, какие они у него вышли: тоненькие, кружевные будто бы, ни одного подгоревшего.

— Вот так да, — сказала она удивленно, пока ставила на стол мед, масло и горшочек с вареньем — земляничное, она проверила. — Колдуны, оказывается, умеют и рукодельничать, и готовить.

— Взрослый человек, Катаржина, — ответил Тонда, пропустив мимо ушей ехидство. — Сам себе может и носки заштопать, и прореху в рубашке залатать. И кашу сварить. И рану зашить, если понадобится.

Касю передернуло, когда она представила, как зашивает на себе глубокую рваную рану.

— А ты думала, за нас все черти да духи всякие делают? — усмехнулся колдун, ставя блюдо с блинами посреди стола.

— Нет, — ответила Кася. — Просто вчера подумала, что ты скромно живешь.

Одиноко. Пусто.

— И мышей ем, которых мне домовой наловит? — рассмеялся Тонда. — Нет, Катаржина. Я в деревни рядом работать хожу, там меня и покормят, а иногда и ночевать оставят, если работы много.

— Колдуном работаешь?

— Лекарем, — он улыбнулся и сощурился от этой улыбки. — Колдовство — оно так, по надобности, когда без него никак не справиться. Ешь давай, потом попрошу для меня кое-что сделать. А то я опять на весь день уйду.

Кася подумала, что если бы не она — он бы сегодня не вернулся. Да и, может, ей вообще повезло, что той ночью он дома был, а не где-то еще.

— И много тут деревень? — спросила она.

Блины были вкусные — язык проглотить можно! Щедро сдобренные маслом, сладкие, а с медом — ох, Кася аж зажмурилась от удовольствия.

Она так не умела, а хотелось бы!

— Несколько, — Тонда ел медленно и осторожно. — За два дня можно все обойти, если дорожки через лес знать и с лешим дружбу водить. Ты сама додумалась тулупчик свой наизнанку вывернуть или черт твой подсказал?

— Так получилось, — буркнула Кася в ответ.

— Значит, повезло очень, — сказал Тонда. — А то лешак здесь злой, мог и не пропустить. И остались бы от тебя косточки под высокой елкой и алая ленточка поверх.

Сказал он это шутливо, легко, но Касе захотелось пнуть его под столом за такие шутки.

Вместо этого она похвалила блины: доброе слово и колдуну приятно, вон, как зарделся, заулыбался, кот котом!

Тонда рассказал ей немного про свою работу — лекарскую и колдовскую, рассказал, что летом держит кур, но к осени забивает, потому что в первую зиму, как он тут жил, они все перемерли от ударивших на Крещение морозов, когда его самого задержала в усадьбе одного князька лихорадка княжеской дочери. Рассказал, что порой рыбачит и что если дружить не только с лешим, но и с водяным, то в рыбалке очень везет.

— Но ты не бойся, — весело добавил Тонда. — Надо воды принести или белье постирать — иди к полынье. Разрешения попроси только, скажи, что моя гостья, а то над чужаками дядька озерной шутить любит, если его разбудят. Не злобно, но больновато.

А вот от того, чтобы в лес ходить, Тонда предостерег. Сказал: гуляй, где хочешь, но за деревья не ступай. А если кто чужой придет — к нему не выходи, жди в сенях за порогом. Переступит — значит, позволено ему. Не сможет — значит, и не надо.

— Я тебе еще трав для взвара оставлю, там полынь и другие травы, от которых человеку только польза, а нечисть оно свяжет. Если гость какой придет — угощай. За остальным домовой присмотрит, он у меня ученый.

Домовой, который снова сидел рядом в облике кота, посмотрел на Касю презрительно зеленущими своими глазами и зевнул широко, во всю зубастую пасть.

— А мне самой что делать? — спросила Кася. — Просто сидеть и ждать?

Тонда пожал плечами: не знаю, мол, что с тобой делать, девка.

— В подполе приберись, — предложил он. — Подгнившее все выкинь. Можешь вон рубашки и портки мне заштопать, они в сундуке лежат. Половики на снегу пробить. Запасы проверить, не завелись ли жучки. На мельницу сходи посмотри, только не упади там. Все, что нужным считаешь, делай. Что не захочешь — не делай, ругать не буду.

— А если куда не туда полезу?

— Мяу, — сказал домовой.

— Вот-вот, — рассмеялся колдун. — Не бойся, нет тут ни зачарованных книг, из которых чудища лезут, ни мертвяков в подполе, ни висельника на мельнице. И черта у меня тоже нет, Катаржина. С чертями связываться — себе дороже.

— Я знаю, — ответила она.

— Раз знаешь, так чего связалась? — спросил Тонда строго.

— Так выбора не было.

— Выбор всегда есть, — он погладил кота и тот лег ему на колени, только уши над столом торчали. — Ты учти, черти — они хитрые. Знаешь, как наставничек мой говорил, покойничек? — Тонда посмотрел прямо на Касю. Улыбка его стала кривой: одним углом губ улыбался, другой вниз поник, не то печально, не то хмуро. — Смерти не бойся, бойся черта. Он и с этого свету сживет, и на том покоя не даст.

— Демьян не такой, — буркнула Кася. — Мне его бабушка дала.

Как будто бы она сама не знала, что связалась с силой, от которой лучше подальше держаться!

— Демьян? — хмыкнул Тонда. — Имя есть — давно с людьми, значит. Может, правда, бабка твоя за тебя попросила и расплатилась тоже. Но все равно, Катаржина, будь осторожна. Такова их чертова природа — будут подталкивать к тому, чтобы ты попросила о том, чем замараешь себе душу навсегда. И тогда тебе ничто не поможет: ни я, ни молитва, ни монастырь. Даже если всю жизнь праведницей проживешь — после смерти заплатить придется высокую цену, если вообще расплатиться сможешь.

— А тебе-то откуда знать? — хмуро спросила Кася.

Она отложила недоеденный блин в сторону — кусок в горло не лез от таких разговоров.

— Мне-то? — Тонда приподнял бровь и смахнул с лица прядь светлых волос.

Сейчас, с открытыми ставнями и утренним светом, льющемся сквозь прозрачную слюду, Кася могла разглядеть, что волосы у него светло-русые, с нитями седины.

— Я-то, Катаржина, успел посмотреть, что волшба с людьми делает и что после них оставляет, — сказал Тонда почти зло. — И тебе расскажу, как вернусь.

— А чего не сейчас-то?

— А вдруг напугаю и ты сбежишь? — он посмотрел ей в глаза, а потом задрал голову и почесал шею у подбородка. — Заплутаешь в лесу, одни косточки и ленточка под елью останутся. Я ж себе не прощу такого.