От его слов стало холоднее, чем от зимы вокруг. Касю будто промозглым, дующим от реки ветром мазнуло, таким, от которого до костей продрогнуть можно и кажется, что сам вот-вот ледяной коркой покроешься.
— В хлеву или в овине, — ответил Тонда. — В бане, наконец. У бани свои хозяева, меня — и мое, — добавил он, покосившись на Касю, — и от мертвеца сберегут, и от дурного люда.
— Ну, сам смотри, — хмыкнул отец Илья. — А я за своим смотреть буду.
Посреди белого зимнего поля был он похож на большого хорька — тонкий, в черной сутане и выцветшем, потертом тулупе поверх.
Касимиру оставили в доме у травницы-ведьмы, но они до него дойти не успели. У дома старосты собралась толпа, мужики, в основном, и пара баб. Там стояли сани, те самые, на которых Вейко забирал Касю и Тонду с мельницы, и сам Вейко тоже рядом был.
— О, знахарь тут! — воскликнул он со странной, неприятной радостью. — И отец Илья тоже. Стойте! — Вейко замахал руками. — Не надо никуда идти — сами пришли!
— Ну как чуяли!
— Слава богу!
— Отец Илья, смотри-ка, любезный наш. Не с Порожков ли этот?
У крыльца дома на рогожке лежал кто-то. Кася присмотрелась, охнула: мертвец там лежал — тело человека, заледеневшее, страшное в этой своей скованной стужей смерти. Промерзлый кусок плоти, с белой до синевы кожей и слипшимися в сосульки волосами, с инеем на одежде — странно легкой для зимы, будто вышел из дома ненадолго — и так и встретил свою смерть в рубахе и безрукавке, даже без шапки. Босые стопы, выглядывающие из портков, были синюшные, с потемневшими ногтями.
И пахло от него… нет, не только смертью и тленом. Тянуло от него нежитью, сырой могилой, мерзлой землей, запредельным холодом. Слабо тянуло, как будто прицепился этот запах к мертвецу, как чертополох к подолу. А мертв ли он? Кася пригляделась — так, как умела теперь, по-ведьмински: мертв, как есть мертв, мертвее некуда. Но неправильным, немертвым все равно пахло и от этого на душе становилось паскудно и тошно.
Или, может, ей чудится этот запах?
— А вот, значит, и мертвец, про которого твой черт говорил, — прошептал Тонда так тихо, чтобы слышала его только Кася.
А у Каси дыхание перехватило, сердце в груди забилось так, что в горле отдавалось, и губы обожгло ужасом. Она стояла и смотрела, глаза от холода слезились, вода по щекам текла, с подбородка капала, а Кася даже вытереть ее не могла.
— Что же… что же делать-то? Что делать? — шептала она.
Казалось ей, что сейчас отец Илья укажет на нее своим длинным пальцем, скажет, мол, вот она — не убивица, но та, из-за которой человек этот умер, хватайте ее, отведите в лес — пусть жених забирает невесту.
Вроде было такое когда-то, что деву выдавали за лесного хозяина, давно, до того, как господь бог на землю пришел. А есть ли места, где бога не знают? Есть, должны быть — солнце-то не во все уголки заглянуть может, не везде его лучи проникают, так и бог…
— Катаржина, — дернул ее за рукав Тонда. — Кася, ты чего?
А вокруг шептались, и никто на Касю не смотрел. Все говорили о мертвеце, о замерзшем пьянице, уснувшем в сугробе, звали его как-то — не то Увар, не то Усман, не то по-другому, сетовали судьбу, про жену его говорили — и вроде не жалели, а радовались за нее, что сбросила с шеи бремя порченого замужества. И никто не показывал на Касю, никто ее не обвинял.
— Это Богдан? — шепотом спросила она. — Это он сделал?
— Может, — не стал отрицать колдун. — А, может, и правда замерз по пьяному делу. Или…
— Или что?
— Или кому другому попался. Думаешь, только упырь твой до человечьего тепла охочий? Ох, Кутжа, — он назвал ее выдуманным именем — вдруг услышит кто? — и улыбнулся слабо. — Много в мире охотников таких есть…
Вейко оказался рядом, Кася не заметила даже, как он подошел.
— Вот совпадение, да? — спросил он. — Может, он Каську и напугал?
Вейко был по-нелепому весел, будто выдавливал из себя эту веселость, натужную, неуклюжую. Он улыбался, глаза его бегали по сторонам, и за этим всем прятался страх — у страха тоже был запах, Кася его почуяла и знала откуда-то, что это он и есть.
Она моргнула, тряхнула головой.
Солнце скатилось почти к самой кромке леса. Золотой предзакатный свет начал затухать, сменяться сумерками, сизыми, как перо горлицы.
— Вы у нас останетесь, а, знахарь? — спросил Вейко.
Касе показалось, что они еще о чем-то говорили, но она не слышала, пропустила, думая о своем.
— Надо бы к себе, — ответил Тонда.
Он хмурился.
— Эх, на меня не надейся, — вздохнул Вейко с честным, искренним сожалением. — По темноте через твой лес не поеду. Может, все же у нас?
Тонда покачал головой.
— Придумаем что-нибудь. И это, Вейко, — он наклонился к мужику. — Ночью своих не выпускай.
— А что, правду говорят, что нечисть… — удивился Вейко.
— Брешут, — отрезал Тонда. — Но время такое, сам знаешь. Лучше дома посидеть, чем тени своей испугаться — и умереть от страха. Пойдем, Кутжа.
Он потянул Касю за рукав в сторону, подальше от толпы. Их исчезновения никто не заметил, кроме Вейко, даже отец Илья и тот — не обернулся. И хорошо, подумала Кася. А то сказал бы еще раз про то, что надо ее Богдану отдать.
Вот же! А еще священник! Таким славным показался в начале, и вот на тебе!
Она злилась, конечно, но злость эта мешалась в Касином сердце с чувством вины — и за ту, другую Касю, и за погибшего в сугробе, и за ряженого, который тоже мертв, наверное, и за бабушкиного пса… И много еще за кого, потому что, думала она, не только же здесь Богдан побывал. Не только Касимиру нашел.
А вот если поставить ее, Касю, напротив мертвеца-Богдана и спросить: сама к нему пойдешь или за себя другую девку отдашь? А если сестру свою отдать надо?
Ох, даже думать страшно!
Кася вздрогнула и подумала о другом. О том, что Демьян говорил: что если закопать Богдана по правилам, если приковать к сырой земле колдовством ли, деревянным колом, он все равно не упокоится до поры. Будут тьма и голод его мучить. Будет Богдан он лежать и маяться, когтями землю скрести.
Тошно, противно стало Касе. Касимиру-то они вылечили, расколдовали, а Богдана никто спасать не придет.
“Холодно в чужой земле лежать, Касенька”.
Кася тряхнула головой.
— Мы домой? — спросила она, поглядев на Тонду снизу вверх.
Тот устало вздохнул и посмотрел вперед — туда, где зимняя дорога убегала в почерневший лес.
— Надо бы. Один бы я легко пошел, Катаржина, но вдруг и вправду твой жених за нами увяжется? Да и тебя на руках нести, если умаешься, я не смогу.
— Ну так я понесу, — раздался рядом голос — знакомый и незнакомый.
Крепкий невысокий мужичок возник из ниоткуда и встал перед ними. Был он широк в плечах, будто прятал что-то в рукавах тулупа, распахнутого на груди. Густые брови нависали над глубоко запавшими глазами, темными, и не поймешь — есть ли там глаза вообще или темнота одна. Шея была голой, голова — непокрытой, из рукавов торчали большие, сильные ладони.
— А лучше поедем с ветерком на моих санях. Что, не узнали? — черт расхохотался и стал обычным собой — хмурым чернявым мальчишкой.
— Демьян! — вырвалось у Каси как-то слишком радостно.
— Я это, я, — черт вернул себе облик широкоплечего мужика. — Понял, что долго вас нет, и решил проверить, все ли хорошо, а оно не хорошо. Ну что, колдун, не побрезгуешь на моих санях прокатиться?
Он заломил темную бровь, усмехнулся — проступило сквозь человеческий облик черное, страшное.
— А чего ты за это хочешь? — спросил Тонда спокойно. — Не серебром же тебе платить за извоз.
— С Катаржиной-свет мы сами сочтемся, — Демьян подмигнул ей. — Она мою цену знает. А от тебя я попрошу малости: позволь в избе сегодня ночевать, а не в бане мыкаться. Лавка там узкая, а у меня кости старые, ты не смотри, что я мальцом хожу — годиков мне мно-о-ого.
Кася вспомнила, как больно было, когда черт сожрал кусок ее души, поежилась, но кивнула.
