— Хочу.

— Тогда угощу тебя, но сначала… Этот ко мне просто так не приходит, а значит, случилось что-то. Ну, что? Рассказывай, колдунишка, не томи, а я пока работать буду. Скоро служба большая. Где святая вода, сам знаешь.

Тонда подвел Касю к большой бадье с водой, стоящей в углу у стены. Черпачок лежал на краю, его даже не прикрепили ничем — не боялись, что кто-то решит украсть.

— Выпей и умойся, и руки сполосни. Лей прямо на пол, — велел Тонда, и Кася подчинилась.

Вода была ледяной, вкусной, такой вкусной, чистой, свежей, сводящей зубы холодом. Кася сделала глоток, другой, выпила все, что зачерпнула, и потянулась за добавкой, но увидела взгляд Тонды — и отдала черпак ему.

— Беда случилась, отче, — сказал тот, хлебнув воды. — Нежить рядом прошла, девку задела. К тебе приведут — ты знаешь, что делать, но людей не пугай. Не хватало еще, чтобы напугались и озлобились.

— Вон оно что… — отозвался отец Илья.

“Шорх, шорх” — сказала его метла.

Кася задумалась, как так оказалось, что священник пустил в храм колдуна, говорит с ним, как с приятелем, еще и чаи пить зовет. Должен же был прогнать — той самой метлой, которой сейчас опилки в совочек собирал.

Отец Илья вывалил опилки в ведро, которое вынес за дверь, на лесенку.

— А откуда у нас нежить-то взялась, а, колдун? — спросил он — уже по-деловому, без этой его полудетской-полустарческой благости. — У нас же уговор был, помнишь?

Тонда вздохнул.

— А вот это, отец Илья, как раз и есть та беда, которая случилась с Катаржиной.

Отец Илья посмотрел на Касю и ей показалось, что сейчас он свое предложение почаевничать назад заберет.

— Что же… — потер он бороду длинными, почти паучьими пальцами. — Что же, что же. Сам сказал, что бог велел нам ближнему помогать и милосердие проявлять, от слов не отступлюсь. Чего хочешь от меня, колдун Тонда? Благословения, али серебряный крест тебе одолжить снова? Он тяжелый, — подмигнул священник Касе. — И от нечисти защитит, и от лихого люда, ежели по темечку правильно ударить.

Жил отец Илья один, без семьи, даже кота или пса у него не было. Маленькая избушка, новая, свежим срубом пахнущая, стояла недалеко от кладбища — с крыльца могилы видно.

— Раньше тут землянка была, — сказал отец Илья Касе. — Долго в ней жил, хорошо было.

— Пока лихоманка тебя чуть не забрала, — проворчал Тонда.

— Плоть — тлен, — ответил священник, отворяя дверь — она не была заперта, только прикрыта.

— А как же забота о теле, богом данном? — ехидно спросил колдун, заходя за ним в темную утробу избы.

Здесь было теплее, чем снаружи, но не намного.

Отец Илья ничего на ехидство не ответил. Он открыл печную заслонку, поворошил кочергой угли, мерцающие алым, цокнул языком:

— Сейчас вот и позаботимся. Чаю попьем, пирожки у меня еще были. С брусникой. Давай, колдун, подсоби, принеси дровишек. А ты, дева, стол протри пока, негоже за грязный садиться. И лучинку бы зажечь, а то мрак такой…

Он не приказывал, даже не просил, а будто бы направлял — и сложно было его ослушаться. Кася зажгла лучины на светце, протерла стол тряпицей — не был он грязным, зря отец Илья наговаривал! Она взяла с печуры прикрытую рушником — ах, что там была за вышивка, дивные, дивные цветы! — корзину, в которой лежали ржаные пирожки с ягодами, свежие, а запах, запах! В животе заурчало.

— Что, дева, голодна? — хитро спросил отец Илья.

— Очень! — ответила Кася.

— Знамо дело! Колдунство-то сил немало отбирает, — он почесал бороду, покачал головой. — Садись давай!

— А вы откуда знаете? Ну, про колдунство?

И про то, что она, Кася, сегодня колдовством занималась. Тонда ему ничего не сказал, но отец Илья сам понял: по тому, как они оба в храм пришли и святой водой с себя то колдунство смывали.

— Я много чего, дева, знаю, много вижу, — священник сел на лавку напротив Каси. — И за то, что с душегубцем-духом дружбу водишь, ругать не буду.

Может, он и хотел еще что сказать, но отворилась дверь — вошел Тонда с дровами, красный весь, растрепанный.

— Принимай работу, — сказал он, сваливая дрова у печи и вытирая со лба пот. — Дня на два тебе наколол, батюшка Илья.

— Вот славно, славно! — священник сложил ладони, прижал к сердцу. — Отработал помощь, значит.

— Отработал, — усмехнулся Тонда и начал разводить огонь.

Вскоре они пили чай — у отца Ильи был правильный, черный, привезенный с ярмарки, крепкий и терпкий. От этого чая пахло домом, и Касино сердце сжалось от тоски. Пироги оказались вкусными, пусть и подсохшими слегка. Кася съела три, сама удивившись, как в нее влезло, съела бы и четвертый, но совесть запретила. Тонде совесть не мешала и за пятым потянуться.

— Значит, говоришь, нежить… — пробормотал отец Илья, когда они наелись.

Он сидел, хмурый, как мокрая галка на заборе, и постукивал своими длинными, как паучьи лапки, пальцами по столу.

— Упырь, — отозвался Тонда и откусил еще пирога. Жевал он молча, потому и говорил коротко и мало. — Видать, невесту себе искал. Запасную. Раз Катаржина его прогнала.

— Упырь… — пальцы прошлись по дереву: тук-тук-тук. — Невесту искал, — тук-тук-тук-тук. — Еще придет?

— Кто ж его знает, — ответил Тонда. — Лежка у него не тут.

— А где?

— Где-то на землях Мстиши Волчка.

— Далековато, — простучали пальцы по слогам. — Прыткий упырь, лихой, я бы сказал.

— Да просто научился упыриными тропами ходить, — отмахнулся Тонда. — Но если придет, то снова к ней, — он кивнул на Касю. — В этот раз не упущу его, обещаю.

Отец Илья покачал головой:

— Что ж ты, колдун, сплоховал-то?

— Не успел…

Тонда не огрызнулся, нет, но Кася почувствовала в его голосе злую горечь. И еще почувствовала стыд — уже в себе. Ее же вина, ничья больше, что Богдан чуть девицу не загубил.

— Может, его невесту ему отдать? — спросил вдруг отец Илья.

— Как — отдать? — выдохнула Кася.

Тонда тоже поднял на священника недоуменный взгляд.

— А вот так, — сказал отец Илья и сцепил свои длинные пальцы домиком. — Оставим ему Катаржину, пусть забирает. Там и успокоится. От нас отстанет.

Тонда покачал головой:

— Хрень полную несешь, батюшка, — сказал он сквозь зубы. — А как же милосердие? Человеколюбие? Сострадание?

— Всем сострадать нельзя, — сказал священник. — Я о своей пастве забочусь. Не хочу, чтобы их нежить по одному перегрызла от злости и голода. Ты чего не ешь, дева? — он посмотрел на Касю — и не было понятно, шутит он сейчас или вправду хочет отдать ее Богдану. — Кушай, сил набирайся. А то придет ночью твой суженый, а ты не готова. Ни любви ему дать не сможешь, ни по лбу кочергой.

— Дурно шутишь, отец Илья, — покачал головой Тонда.

— А что остается? Дурная шутка лучше горьких слез. Но ты подумай, — добавил отец Илья. — Может, не гнать надо мертвеца, а приманивать.

— И крестом по темечку? — спросил Тонда — и тоже не ясно было, шутит он или нет.

А даже если и шутил — Касе смешно не было.

Разговор на том стих, как если бы ветром свечу задуло. Неуютно стало, пакостно на душе. Кася хотела было тронуть Тонду за рукав, спросить, что дальше делать, но не успела.

— Ну ладно, — примирительно сказал отец Илья и встал. — Отдохнули и хватит. Пойдем, покажешь мне болезную деву.

Кася снова спрятала косу под шапкой и закуталась потеплее. Вроде недолго у отца Ильи гостили, а уже далеко за полдень перевалило, солнце к закату ползло, золотом окрасило мир вокруг.

Прошли мимо кладбища, спустились по холму — и поднялись по другому. Щетинился лес острыми еловыми кронами, вились над ним черные точки птиц. Дым над избами чуть клонился набок от ветра, на севере виднелась темная низкая туча.

— Буря будет, — сказал отец Илья. — Надо вам домой собираться.

— А если остаться? — спросила Кася.

— А где вы останетесь? — сощурился священник. — В храме задницы морозить? В дом-то вас не пущу и другим не разрешу, приманите еще вашего мертвеца.