Все стояли в растерянности, смотрели на него. У Каси сердце колотилось бешено, ныли зубы. Во рту растекался солоноватый привкус: это она, испугавшись, прокусила себе щеку и не заметила.

— Я не твой, Найдена, — сказал Демьян и обернулся обычным, привычным уже мужиком-возницей. — А ты не моя. Моя Касенька. Если она попросит — извернусь, из шкуры выпрыгну, но убью Волчка. Кого захочет — того убью.

Найдена смотрела на него, злобно щурясь, и верхняя ее губа приподнималась, как у собаки, готовой оскалиться. Кася думала: сейчас она скажет что-то злое, колючее, но Найдена молчала, молчала, а потом развернулась — косы хлестнули по спине — и ушла прочь, в глубину подземных ходов.

Демьян вздохнул устало.

— Пойдемте, — сказал он, окинув всех взглядом. — И не злитесь. Напугал я его хорошо, пока не сунется. Об остальном — расскажу, как покормите.

Он вытащил из запазухи двух зайцев, потряс ими:

— Вот, захватил к ужину.

— Волчок силы уже набрался, — сказал Демьян, когда насытился — не зайцами, их освежевать надо было, выпотрошить и запечь. — Может, травки волчковой из-под снега поел. Может, поймал кого.

Черт выковыривал длинным когтем из зубов то, что в них застряло, и выглядел довольным до невозможности.

— Пока вы на него идти хотите, он сам вас искал. И того, кто на него порчу навел, — Демьян посмотрел на Хоря. — И ту, которая его убить хотела, — он усмехнулся Касе. — Меня он не заметил, я хорошо прятался: то птицей вокруг него летал, то лисой бегал. Даже вихрем стать пришлось.

— И что же? — спросил Чугай. — Силой его не одолеть?

— А вы что хотели? Загнать в угол и дубинами отходить? — усмехнулся Демьян.

Чугай того и хотел, Кася знала. Все они попробовали за эти годы: и облавы на Волчка устраивали, и к Мстише убийц подсылали, и колдовством вон задеть его пытались, а ничего не помогло. От облав он уходил, убийц сам убивал, а что до колдовства — так и Мстиша чернокнижником слыл, и страшный Волчок был колдовской тварью. Не задеть его, как обычного человека, Хорь вон глаз отдал за порчу для Волчка. Больно она его потрепала, но не одолела.

Кася думала: может, если б не она, не смог бы Мстиша от смерти своей уйти в тот раз? Но Тонда сказал: ушел бы. Сильно его задело, но не хватило силы старика ни на то, чтобы разделить Волчка и Мстишу, ни на то, чтобы убить кого-то из них.

— Мы думали, ты его отпинаешь, а мы добьем, — признался Чугай.

— Ай, хитрецы, — рассмеялся черт. — Ай, умники! Все на Демьяна-черта свалить решили!

— А я другое предлагал, — сказал Петер. — Чтобы ведьма ваша его сковала колдовской цепью, пасть ему заткнула, лишила сил. А там бы мы предали его справедливому суду. Только она сказала, что не умеет так.

Петер зыркнул на Касю зло, а Кася поджала губы.

— Я сказала, что понять надо, как то сделать! — ответила она. — Ты сам-то, небось, когда самострел в руки взял, не сразу разобрался, как в цель попадать.

Пока ждали Демьяна, Петер учил Найдену стрелять из арбалета, Кася такой помнила — у Красавицы был. Рука у Найдены оказалась крепкой, а глаз — метким, Петер ее хвалил, а Кася завидовала: ей силенок еле хватило тетиву натянуть, руки задрожали от тяжести.

Петер беззвучно передразнил ее, сделал дурное лицо, но не стал злобствовать.

— А зачем на цепь? — спросил Демьян. — Покрасоваться чтобы?

По Петеру было видно, что черт угадал: хотелось ему, а, может, не только ему, протащить Мстишу по деревням, показать, что победил его, неуловимого, хитрого, злого.

— Наградку получить царскую? — Демьян поднял черную бровь, усмехнулся. — Есть она, есть. Гонец только пока не доехал. Только Мстиша на цепи посидит, а потом щелкнет зубами — и вырвется. Злой будет — пуще прежнего. Угадай, кого первым загрызет?

Петер нахмурился, дернул щекой и отвернулся.

— Правильно. Того, кто тащил его мордой по грязи.

— Умный ты больно, черт, — проворчал Чугай. — Ну-ка, сам предложи!

— А я предложу! Надо для начала еще разок порчу на Волчка навести! Пусть ослабнет. А потом уже — мы с Катаржиной его достанем, а вы — подержите с боков рогатинами.

— Я второй глаз не дам, — сказал Хорь. — Пусть ведьма жертвует!

— Глазом? — охнула Кася.

— Да хоть глазом! — ответил Хорь и нахмурился на непонятливую девку. — Раз косу себе уже отрезала!

— Для сильного колдовства, Катаржина, — начал Тонда. — Иногда надо что-то дорогое отдать. Хорь глаз отдал, кто — зуб, кто — палец. Кто — память. Кто-то и первенца отдавал, говорят, страшные дела тогда делались.

— А просто птичке голову свернуть — это уже не то? — спросил Лиса.

— Не то, — сказал Тонда. — То есть, можно и свернуть, если хочешь. Но когда своим жертвуют, от себя дорогое отрывают — тогда волшба страшной становится.

Лиса покосился на старого колдуна, но промолчал. Видать, подумал то же, что и Кася: не такое уж страшное было колдовство Хоря, раз потрепало, но не убило. А Касино — оно еще слабее будет.

— Я платок свой отдам, — сказала Кася.

Ей тоже глазом жертвовать не хотелось. Да и пальцем — тоже. Ей вообще не хотелось ничем жертвовать. Нажертвовалась уже. От этой мысли шевелилось внутри что-то недоброе, ведьмовское такое: помощь помощью, а своя рубаха к телу ближе. Ради чужаков Кася собой не поступится, проще одной все решить.

— Во! — засмеялся Петер. — Сразу видно, что девка: самое дорогое — тряпка драная!

— И вовсе не драная, — огрызнулась Кася. — Память о семье последняя осталась.

— Не надо, Кася, — сказал Тонда. — Мы по-другому сделаем.

Кася его таким прежде не видела: хитрым по-нехорошему, почти злым. Тонда достал из холщового мешка, который носил за поясом, деревянного волчка — того, которого вырезал сегодня, и перевязанную красной ниточкой прядь светлых волос.

— Я тут припас кое-что, — сказал колдун. — Как знал, что пригодится. У тебя-то, Хорь, такого не было! — добавил он с широкой улыбкой. — А я запасливый. Отрезал от Мстиши кусок, как знал, что пригодится.

— Так что ж ты молчал-то? — спросил Чугай.

В голосе его звучали удивление и злость.

— А я не знал: по шее вы нам надаете или на елках вздернете, — ответил Тонда. — Вот и приберег. На, Катаржина, — он протянул ей волчка, но прядь Мстишиных волос оставил себе, вертел ее в пальцах, будто пытался в жгут закрутить. — Посмотри.

— И мне не сказал! — выдохнула Кася. — Сказал бы — так все проще было бы!

— Не злись, Катаржина, — ответил Тонда. — Ты себя-то помнишь в ту ночь? Выскочила из дома злая, чуть искры вокруг не летели. Послушала бы ты меня тогда? Остановилась бы? Подождала бы?

Кася вспомнила, подумала, поняла — нет, не послушала бы, не подождала. Ее тянула вперед злая, страшная ярость, ей лететь хотелось по снежным пустошам, под звездным небом. Нельзя было в тот миг ждать, невозможно.

Кася вертела в руках деревянного волчка. Если другие зверята, которых Тонда вырезал, казались ей добрыми, хорошими такими, славными, то этот был — страшный. Щетинилась деревянная шерсть, хвост к тощему заду прижался, пасть скалилась мелкими зубами, того и гляди — оживет, цапнет.

— Надежные вещи быстро не делаются, — сказал Тонда. — Или дорого стоят. Вреда я Мстише причинить не могу, — сказал он, обращаясь к Чугаю и Хорю. — А вот забрать то, что дал — вполне. За добро добром платят, а Мстиша мне совсем другим отплатил.

Вот оно что, подумала Кася. Запреты запретами, но безоружным, беспомощным перед миром Смерть своего слугу не оставила.

— А что делать-то надо? — спросил Петер, глядя на деревянного зверя в Касиных руках.

Взгляд его был жадным и злым, казалось — сейчас потянется, отберет. Кася отдала волчка Тонде.

— Может, лапу ему сломать? Чтобы не бегал?

— Нет, лапу ломать не будем, — сказал Тонда и сжал волчка в руке.

Он поднял его к лицу, посмотрел деревянному зверю в глаза — и застыл так, шевеля губами.

Не будь Кася ведьмой, она бы не увидела то, что происходило. Тоже стояла бы, как остальные, не зная, можно ли двигаться, говорить — вдруг, кашлянешь, ногой шоркнешь — и все испортишь? Но Кася уже научилась видеть другое, не то, что на первый взгляд видимо, потому и знала она, чем Тонда занят.