Трещина исчезла, как не было.

— Вот твое сокровище, — сказал Демьян. — Спрячь, чтобы не разбить, во второй раз чинить просто так не буду.

Кася замерла с зеркальцем в руках, а Демьян сел на стол у мертвой Богуславы в ногах и покосился на псалтырь.

— И это тоже убери. Поговорить надо.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?! — воскликнула Кася.

— Я черт, Кася, — усмехнулся Демьян. Зубки у него были остренькие, маленькие. — Бабке твоей служил — тебе служить пришел.

Кася охнула и крепче прижала зеркало к груди.

— Знаю, знаю, не меня ты звала, — Демьян выставил руки перед грудью, будто боялся, что сейчас Кася его ударит. — Не смогла хозяйка прийти, меня к тебе послала на выручку. Я же почти свой, Кася, семья ее. Помнишь, кота пушистого? То я был. Вот такой детушкой тебя видел, — он вытянул руку, показывая маленький детский рост. — Под столом сидела и в носу ковыряла, меня за хвост тянуть пыталась. Смешная была, а сейчас вон, как вымахала! Краси-и-вая!

Дрожащими руками Кася завернула зеркало в платок и оставила на скамье. Она пыталась понять, придумать, что теперь делать. Развернулась к Демьяну. Скрестила на груди руки. Губы дрожали, в животе разливался холод, все вокруг казалось ненастоящим, сном плохим, сейчас ущипнет себя — и проснется рядом с Милой.

Как прогнать черта, Кася не знала. Об этом Казимир не говорил.

— Не думала я, что бабушка с чертями зналась, — сказала она спокойно.

— А мы с ней так, по-семейному, — Демьян мотал ногами, как обычный мальчишка, баловался. — Раз в годик-три, а то и в семь спросит меня о чем-нибудь — и все. Сыну помочь, чтобы дело бойко шло, или беду от дома отвадить. Хорошая хозяйка, добрая. Пирогами кормила, зря не гоняла.

— И чем же, — осторожно спросила Кася. — Чем же платила тебе бабушка? Неужто пирогами?

— Знамо чем, — улыбнулся Демьян. — Душой бессмертной.

Он облизнулся и Кася вздрогнула. Захотела перекреститься — так рука не послушалась, начала молитву читать — но рта не смогла открыть. Кася в ужасе посмотрела на Демьяна — тот сидел, наклонив голову, и улыбался тихо.

И смотрел так, словно говорил: “Что, Кася, хочешь меня, как кота от стола, шугануть? Не выйдет!”

“Спаси, Господи, сохрани!” — подумала Кася и повторила молитву в мыслях. Но мысли тоже спутались, слова, знакомые с детства, отскакивали друг от друга, рассыпались, были неправильными.

Всполохи пламени и алые его отблески стали ярче, будто поползла огненная змейка по полу вдоль стен. Под потолком сгустилась темнота, нависла облаком сажи. Запахло гарью, затхлым пожарищем, горелой гнилью.

Черт навис над Касей, сделался вдруг большим — или сама Кася вдруг стала маленькой, как мышка. Тень его на стене била хвостом, тянула когтистые руки.

Слепая Серафина-мученица смотрела на Касю из угла и в белых глазах ее тоже плясало пламя. Будто и она, святая, была с чертом заодно, а, может, отвернулась от Каси в тот миг, когда та приняла бабушкин дар и сказала нечисти: я ваша, а вы — мои.

— Ишь, что уду-умала? Так я и уйти могу! — прошипел черт, щуря свои страшные, колючие глаза. — Сама же потом звать будешь заново. Ой, помоги мне, спаси меня, чертушко, ведьму криворукую да неумелую! — он издевательски засмеялся и Касе показалось, что смех раздался откуда-то еще.

Демьян умолк, съежился, снова стал мальчишкой, бросил зло:

— Ну-ка, тихо!

И все правда стихло и успокоилось — и пламя, и тени, и чужой смех, и слова в Касиной голове. Наступила гулкая, ватная тишина, пустота, как в доме, где все разъехались. Кася тяжело дышала и смотрела на Демьяна, а тот встал у головы Богуславы и поправил на ней покойницкий венчик. Показалось на миг, будто грустит он, как человек мог бы грустить.

— Что, не нравится тебе бабушкина помощь? — спросил черт, глядя на Касю со злой обидой. — А другой не будет.

— Не хочу душой расплачиваться, — ответила Кася, всхлипывая.

— Так чужой расплатись, — Демьян пожал плечами. — Делов-то! А, — он сощурился и снова хитро, остро улыбнулся. — Замараться боишься. Видно сразу, чья внучка. Богуслава Кирилловна, — он любовно погладил покойницу по голове. — Тоже чистоту соблюдала. Зла сверх меры не творила, не просила ни о жизни, ни о смерти, ни о любви, судьбы не ломала из вредности, только свое брала и своих защищала. Каялась вовремя. Чиста была ее совесть. За то ходить ей среди теней недолго, недолго грех отмаливать. Так чего хотела-то? — черт поднял на Касю взгляд. — С батюшкой что случилось? Нет? Это хорошо! Женишка приманить надо? Это мы умеем! Это мы легко! Я свадеб знаешь, сколько устроил? Тыщи!

Кася, вытирая слезы, текущие ручьем, дико, страшно рассмеялась, до икоты.

— Не приманить, — сказала она. — А отва-а… ик!.. отвадить надо. Умер он.

— Кто?

— Жених мой… То есть, он не жених, не был им, просто…

Кася замолчала и задумалась, можно ли вот так просто выложить все этому вот, нечистому. Душегубителю, как сказал Казимир, обманщику и врагу человеческому. Это тебе не маленькая домашняя нечисть, не помощник запечный, не один из тех, к чьим шорохам по углам Кася почти привыкла. Она понимала, что не знает, что делать.

Кася подняла взгляд — на месте мальчишки-Демьяна сидел кто-то другой, снова тот, страшный, черный, которого видишь — и не видишь, потому что от взгляда он ускользает. И темнота сгустилась, погасло пламя в печи, догорели лучины в светце.

— Час мой истек, — сказал черт.

Метнулась тень — псалтырь поднялся в воздух и ударил Касе в грудь.

Кася охнула, обняла книгу, как ребенка, прижала к себе и непонимающе посмотрела на черта.

— Делай то, зачем пришла, — сказал он. — Помолись за бабушку, ей там, — он махнул указал вниз, — легче будет от того, что ты за нее молишься. Быстрее душа ее пройдет через очищение и найдет покой.

Восковая свеча зависла в воздухе перед Касей и фитиль ее загорелся. Кася успела ее схватить, даже не ойкнула, когда горячий воск стек и ожег пальцы.

— А сама подумай, Ка-тар-жи-на, — прошептал над ухом голос — тот, первый, медово-сладкий, такой, от которого сердце начинало биться быстрее и сладко ныло внутри. — Тебе помощь нужна, а мне — ведьма, чтобы за мир людской зацепиться. Я верный слуга, преданный, Касенька, — он коснулся ее щеки, невидимый, страшный. — Лишнего не беру и врать не люблю, получше многих буду.

Кася зажмурилась.

— А если откажусь? — спросила она помертвевшими губами.

— Ну, откажись, — в темноте раздался смех. — Из книжечки этой жениху почитай — сам отвяжется. До следующей ночи.

Темнота дернула Касю за косу, за кончик алой ленты, легонько, будто дразнила.

— Надумаешь если, приходи в полночь к старому овину за городом, — прошептала темнота. — Я там буду в карты с друзьями играть, пока Святки идут. До воды, значит. Только знак божий с шеи сними, — черт хмыкнул. — А то друзья у меня дикие, не поймут и кинутся. Вмиг сожрут, костей не оставят!

Отец спустился, когда последняя матушкина свеча прогорела наполовину, а перед тем, как появился он, за печку прошмыгнула кикимора. Томаш зевнул, посмотрел на Касю и сказал:

— Хватит, дочка. Иди-ка спать. Дальше я сам.

Кася благодарно поклонилась и послушно поднялась наверх, в спальню. Легла на бабушкину кровать, накинула на себя покрывало, свернулась под ним, дрожа от холода и усталости. После бессонной ночи тело казалось раздувшимся, неуклюжим. Глаза болели. Закрыв их, Кася сразу увидела черные и красные буковки, ровные ряды, похожие на муравьишек. Они ползли, и мельтешили, и кружились, а Кася падала, падала в темноту и слышала в этой темноте собственный голос, читавший молитвы.

Свой ли?

Голос Богуславы их читает. Стоит бабушка рядом с Касей, не ослепшая еще — глаза ясные, в старом своем платье, которое привез ей Томаш в подарок из чужих земель, не седая еще — две темные косы вьются змеицами, лишь кое-где блестит в них серебро. Богуслава сняла уже вдовий убор, распустила волосы, готовится ложиться.