— Говорят, Катаржина, ты тоже у нас сосватанная, — сказала вдруг бабушка.
Она лежала на боку, положив под щеку морщинистые ладони, и смотрела на Касю — в сторону Каси. Глаза поблескивали, будто слезились. Кася думала: а что там, перед бабушкиным взором? Темнота? Или размытые тени?
Кася однажды на спор просидела в подполе полдня, а потом вышла — и стояла, пытаясь заново привыкнуть к тому, что что-то видит.
Замерзла тогда страшно.
— Кто говорит? — спросила она.
— А всякие, — ответила бабушка.
— Много они знают.
Тихо было очень, слышно, как поскрипывает дом, как потрескивает масло в лампадке. Кася с ногами забралась на лавку и сжалась под одеялом. Спать не хотелось, хотелось к Маржане под бок и послушать, что расскажет. Узнать, что чувствует. Утешить, если потребуется.
Хотя Маржанке-то что утешение? Один раз Кася видела, чтобы старшая сестра плакала, и то было давно.
Бабушка заворочалась, вздохнула.
— Я была как ты — тоже гадала, — сказала вдруг она. — И на воске гадала, и в церкви слушала. Весело нам было.
Она закашлялась, и Кася подскочила, чтобы подать чашку с травяным отваром. Бабушка пила его зимой, говорила, что от него меньше ломит кости, меньше тяжести в груди становится, и сны легче, и спится слаще. Кася попробовала, любопытно же! Отвар оказался горьким, отдавал анисом, невкусно.
Все полезное, говорят, невкусно.
— Весело нам было, — продолжила бабушка. — Пока однажды не встретили женщину, которая гадала на зеркале. Знаешь, как гадают на зеркале, Катаржина? — она повернула лицо к внучке.
— Да, — ответила Кася. — Слышала. Агнеша рассказывала…
— Ой, Агнеша эта ваша сказочница, каких поискать, — бабушка рассмеялась, смех был — что шелест. — Балованная девка, бездельница! Вот и выдумывает, чем бы еще развлечься. И вас за собой тянет.
— Нужно суженого к ужину звать, — сказала Кася, пропустив сказанное про Агнешу мимо ушей.
Бабушка про каждого могла сказать плохое, даже гадкое, даже про собственного любимого сына. Каждый с грешком, поскреби доброго человека — найдешь гнильцу: долг ли забытый, обиду ли затаенную, подлость ли, любовную ли измену, сказанное не вовремя злое слово, которое было, что острый нож. Богуславе будто бы нравилось это искать, нравилось говорить то, от чего лицо горело, как от пощечины, мысли путались, дыхание сбивалось.
Случалось такое, когда она была не в духе. Или когда кого-то особенно не любила, вот как сейчас.
Про Софью, бывает, тоже говорила колкое, злое: раньше — меньше, теперь, когда старческий разум ослаб и язык вперед него поспевал, случалось такое часто. Кася знала, что бабушка ее по сути своей не зла, не склочница какая-нибудь, что может Богуслава быть великодушной и даже ласковой, если найти к ней подход. Миле же с бабушкой было куда тяжелее, особенно, когда та начинала ругать невестку или внучкиных подруг.
Вот, как сейчас.
— Много ли понимает ваша Агнеша, — проворчала Богуслава.
Милу бы это ранило, как будто бы не Агнешу, а ее саму ругают.
— Ну так расскажи, бабушка! — попросила Кася ласково. — Как верно?
Ласка подействовала — бабушка смягчилась и раздумала ругаться. Она допила свой отвар, устроилась поудобнее, глядя в потолок, положила одну руку себе под голову, а вторую на грудь.
— Гадают ночью, в одиночестве, — сказала Богуслава почти мечтательно, будто бы вспоминала то, что вспоминать приятно. — Ставят зеркальца друг напротив друга, а между ними ставят свечу. И зовут суженого в гости прийти, а уж как позвать — то сердце подскажет.
Агнеша рассказывала то же самое: свеча между двумя зеркалами горела и от того казалось, что там, за стеклянной гладью, открывается дверца.
— А из-за той дверцы пойдет к тебе человек, — сказала бабушка. — Будет он не стар, не молод, не красив, не страшен, пойдет не быстро и не медленно, а ровно так, чтобы ты разглядеть смогла, кто к тебе идет. И как только разглядишь, надо вот так: фу-у-ух! — она резко выдохнула воздух. — И погасить свечу!
Кася отчего-то вздрогнула и поежилась.
Показалось ей, что тени в углах стали гуще и огонек в лампадке затрепетал, будто и правда на него подул кто. Сквозняк разгулялся, видать, вон, по шее холодком потянуло.
— Но поди ты найди два зеркала. У вас с сестрами и то одно на троих. Откуда у простых девок два? У подруг брали, по очереди гадали, — бабушка вздохнула, потом зевнула. — И свечу вовремя погасить надо: чтобы не рано — не разглядишь ничего, и не поздно…
Богуслава замолчала.
Кася тоже притихла на лавке. Она ждала продолжение: что будет, если погасить свечу поздно? Об этом Агнеша не рассказывала. Да и гадала ли она сама, как говорила, или просто чужих сказок наслушалась и теперь правда выдумывает?
Дыхание бабушки стало размеренным, казалось, она заснула. Кася свернулась клубочком, чтобы было теплее и прикрыла глаза. Вспомнился Богдан и то, как она угодила каблуком сапога ему в лоб. А если бы Кася гадала на зеркале — что бы могло случиться тогда? Уронила бы свечу и спалила бы дом? Да нет же! Кася никогда не было неуклюжей. Сапог — это случайность, да и Богдан сам виноват!
В носу зачесалось и Кася чуть не чихнула.
Бабушка тоже завозилась.
— Так что будет, если свечу не погасить?
Богуслава затихла. Резко так, будто бы Кася ее напугала или смутила. Будто бы затаилась.
— Что будет, спрашиваешь? — прошептала она. — Я же к тому и вела, да что-то меня разморило.
— Ну расскажи, ну пожалуйста!
Голос бабушки не был сонным, звучала в нем хитрость — Богуслава хотела, чтобы ее расспросили, и Кася спрашивала, чтобы угодить. Чтобы утром Богуслава была в добром расположении духа, чтобы не случилось ссоры, жгучей, как крапива.
— Да что рассказывать!
— Ну, расскажи, бабушка! А я тебе про Богдана расскажу!
— Да я про твоего Богдана и так знаю! Ладно, — Богуслава сдалась. — Была у нас женщина, одна жила, ни мужа, ни семьи. Мы иногда в ее избе с подругами собирались. И так она гадания не любила, что строго-настрого запрещала в своем доме гадать. А тогда это дело было важное, не как у вас.
— А то у нас важно!
— У вас — неважно, — строго сказала Богуслава. — С вашей этой Агнешей-заводилой. Придумали себе игру, ишь! Мы-то верили в то, что делаем, а вы что? Забавы ради по дворам в личинах бродите.
— Мы не бродим!
— Это пока! Через год посмотрим… Ну, ладно, — она смягчилась и вернулась к рассказу. — И ходила та женщина всегда в платке, плотно его вокруг головы оборачивала, так, что со всех сторон лицо закрывал, будто у святой сестры. И вот однажды…
Богуслава замолчала, причмокнула губами, попросила попить — Кася покорно принесла.
— И вот однажды то ли кто-то из нас веселился и рассказал, что гадать ходил к старым баням, то ли еще как-то речь зашла, но та женщина нам рассказала… Как гадала она на суженого, смотрела в зеркало, до-о-олго смотрела. Думала, вот уж ей-то он явится во всей красе, вот она-то его запомнит, как следует, чтобы потом узнать в толпе.
— И что? Увидела?
— Увидела, — Богуслава недобро усмехнулась. — Черта она увидела. Высунул из зеркала лапу с когтями и приложил ее оплеухой как следует. За гордыню-то.
Кася охнула.
Бабушка словно того и ждала.
— И потом она развязала этот свой платочек, а там под ним на щеке пятно красное, как след от пятерни. Вот мы тогда испугались, конечно.
— И что же ты, с тех пор не гадала?
Бабушка ответила не сразу, выждала, а потом призналась:
— Гадала, конечно, куда деваться. Но помнила, и ты помни: гадать — с нечистой силой в игру играть, а она игры страсть как любит, никогда не обыграешь, хорошо, если живым выйдешь.
Богуслава обернулась к иконе святой Серафины и прошептала молитву.
Кася натянула одеяло на нос.
Заснула она нескоро. То ли запах масла мешал, то ли было жарко, то ли непривычно спать не в их девичьей спальне, да еще и одеяло кололось. И бабушка рядом сбивала с толку: Кася прислушивалась к ее дыханию, а Богуслава то и дело бормотала во сне что-то.
