Кто-то из чужаков, то ли брат, то ли друг жениха, заметил их, посмотрел пристально и подмигнул.

Мила приложила палец к губам, мол, не выдавай, добрый человек, а тот лихо усмехнулся и кивнул.

И отвернулся, притворяясь, что ничего и никого не видел.

А вот матушка, стоило попасться ей на глаза, строго нахмурилась и махнула рукой, мол, идите отсюда, не мешайтесь!

И они, хихикая, убежали сначала наверх, а потом, укутавшись в шубки, по узкой черной лестнице спустились во двор и подслушивали уже под окнами.

II

Завелись у святой Ольги Защитницы однажды чертенята. Казалось бы, откуда черти у святой, а вот взяли — и завелись. Мелкие, чернявые, не больше котят новорожденных. Бегают, суетятся, пищат, воют, днем еще можно терпеть, а как ночь наступят — совсем покоя не дают.

Лезут из-под подушки:

— Ольга, Ольга!

Смотрят из углов:

— Здесь мы, здесь мы!

Только заснет — а они на груди сидят:

— Что снится, что снится?

Намаялась с ними Ольга, сначала спать перестала, потом есть — не до еды было, раз такие дела. Ловила-ловила, да разве их всех переловишь, шустрых таких? Гнала от себя — а те с хохотом бегали и возвращались:

— Не прогонишь, не прогонишь!

Пошла Ольга к старцу-богомолу в далекий скит, а чертенята за ней ползут, по снегу прыгают, как грачики, радуются. Хорошо им, привольно.

Вокруг скита расселись по ветвям, ждут, пока Ольга со старцем наговорится.

Тот послушал ее, покачал головой, велел блюсти строгий пост и молитвы читать — тогда чертенята отстанут.

Шла Ольга назад, молитвы старцевы читала, а чертенята притихли, попрятались по кустам, будто и нет их.

Испугались, значит.

Обрадовалась Ольга. Пост строгий соблюдала, молитву читала, ночью спать ложится — тихо кругом. Только будто бы в стенах да под полом кто-то шуршит, елозит, сребется, не поймешь — чертенята то или мыши.

День прошел, второй, третий, семь дней, вот уже месяц заново народился и разросся, разбух до полнолуния, а Ольга все пост держит и молитву читает.

Под полом и в стенах шуршит — но будто и нет чертенят.

А потом раз Ольга забыла про молитву разок — и они явились, посреди ночи повылазили, волосы Ольги узлами повязали, забегали, засуетились:

— А вот мы, а вот мы!

Так Ольга расплакалась, так горько ей было! Шла по тропке к реке, уже топиться было вздумала, а навстречу ей старуха. Не богомолица нищая, не монахиня черная, не строгая праведница, а просто старуха, каких много где можно встретить. Лицо сморщенное, глаза острые под седыми бровями — смотрят на мир и все видят.

— Ты чего, — говорит, — дочка плачешь-печалишься?

— А вот, — сказала Ольга и рукой за собой махнула.

А там по весенним лужам за ней чертенята бегут, плещутся в грязи, как воробушки, пищат, радуются.

Старуха покачала головой:

— Эк тебя, бедную! И давно так?

— С зимы, матушка.

— И ночью достают?

— Ночью страшнее, матушка. Спать не дают, волосы путают, пристают, хуже детей малых! То скажи, то расскажи!

— Так ты им и расскажи, — сказала старуха. — А лучше песню спой. Колыбельную, которую знаешь, может, и не одну. А как начнут слушать… — и тут старуха сделала Ольге знак, чтобы та наклонилась, и сказала ей на ухо, что делать. — Запомнила?

— Запомнила, — сказала Ольга и вытерла слезы.

— Вот и делай. Только помни, надо за один раз сделать — во второй не получится уже.

Ольга поблагодарила старуху и не пошла топиться. Вернулась домой. Дождалась вечера — и спать легла, но сама не спит, только вид делает.

Собрались чертенята вокруг, ползут на постель, тормошат подушку, косу Ольгину дергают. Пищат, кричат, болтают о своем, просят:

— Расскажи, что снится, расскажи!

Ольга села на постели, вздохнула, потянулась и говорит:

— А что вам рассказывать? Пищите, спать мешаете — разве ж с вами сны какие увидишь?

Удивились чертенята, замолкли на миг — так тихо стало, что Ольга свое сердце услышала, как оно в груди гулко бухает: тук, тук, тук.

— Ладно, — сказала Ольга. — Будь по вашему. Снов не расскажу, но спою колыбельную. Только вы слушайте, не мешайте!

Чертенята в ладоши захлопали радостно, забегали, а Ольга запела. Одну песню спела — вторую завела. А пока пела — чертенята слушали, притихли даже, присели все. Поет Ольга, а сама шелковой лентой чертенятам хвосты вяжет: один взяла, второй поймала, по углам со свечой горящей прошлась, не переставая петь, и оттуда чертенят вытащила. Много их, тьма тьмущая, пальцев не хватит, чтобы пересчитать. Ни одного Ольга не пропустила, кого нашла — всем хвосты завязала, взяла связку в руку — и бросила в огонь.

И перестала петь.

— Отправляйтесь, — говорит, — откуда пришли, в царство огненное, а меня не трогайте!

Так и избавилась от чертенят.

Но, говорят, одного забыла — он под подушкой Ольгиной прятался, тихий, маленький. Увидел, что она с другими сделала, и еще больше затихарился. С тех пор, бывает, нет-нет, да нападет на Ольгу черная ночная дума, та, от которой ворочается она, мается, заснуть не может — все о чертенятах думает, да о доле своей тяжелой, да о том, как время течет, как жизнь летит — быстрее, чем ласточка по весне. И что в жизни той горя много, а радости мало, и чем дальше, тем страшнее становится.

То под подушкой у нее чертененок ворочается, плачет по братьям, к ним хочет — а не может попасть. Так они с Ольгой вместе мучаются, а потом засыпают.

Бабушка Богуслава осталась ночевать, а Кася вызвалась ей прислуживать. Не Маржанку же просить? Она и так устала и от волнения, и от хлопот. А Мила с бабушкой не сильно-то ладила в последние годы: царапало ее, что Богуслава с ней одной слишком строга, многого требует и всем недовольна. Вот Кася и решила, что от нее не убудет. И развлечет, и позаботится, и к ней Богуслава ласковей будет, чем к старшим сестрам.

Бабушка устраивалась долго, ворочалась на лавке, просила то воды, то подогретого молока, а до того — молилась иконе, которую принесла сама с собой. То был лик святой Серафины-мученицы, седой слепой старухи, высохшей, как мертвец. Касю он пугал, а история Серафины, блуждающей по темному лесу без глаз, пугала еще больше. Глаза-то ей за грехи божьи птицы выклевали, вот и ходила Серафина по миру, пока не смирила гордыню и не стала перед богом чиста.

Кася помогла бабушке снять верхнее платье, расплела и расчесала ей волосы, заплела новую косу — седые пряди были послушными, мягкими, все еще густыми. От бабушки пахло вином и ладаном, травами и сладковатым, неприятным старушечьим запахом.

Богуслава перед сном говорила мало. Было от того неловко, аж до холода в животе. Кася чувствовала себя рядом с молчаливой бабушкой, как маленькая неумеха, которая не знает, что делать. Хуже даже, чем в доме Оксаны: там-то с ней была Ясна, да и сама Оксана нашла, чем время занять, а тут лежишь в полутьме, слушаешь молитвы, смотришь, как горит в красной стеклянной лампадке душистое масло — и боишься пошевелиться.

Лампадку бабушка оставила гореть и дальше.

Кася принесла Богуславе теплое одеяло и села переплетать собственную косу.

В отблесках пламени лик Серафины был еще строже, глаза ее будто бы следили за Касей из угла.

Все-то эти слепые глаза видели, все-то Серафина знала — так рассказывали. Не вернул ей бог зрение человеческое, но дал другое, истинное, то, от которого ничему не укрыться. С тех пор святая Серафина видела суть всего живого и мертвого, потому Богуслава, сама слепая, ее и почитала.

Руки Каси стали вдруг непослушными, а воздух в спаленке тяжелым. Масляный дух повис в нем, казалось, к коже прилипало, и очень хотелось выбежать на улицу, вдохнуть морозного воздуха и снегом умыться.