Она отчего-то вдруг забыла, что не со своей дочерью говорит и не с девкой-помощницей, которую нужно наставлять, чтобы был толк, а с хозяйской дочкой, да еще и со старшей.

Кася хорошо знала Маржану и понимала, что та терпит из последних сил. И то — потому лишь, что волнуется. Не будь этих сватов дурацких, Маржанка бы поставила Ясну на место, не посмотрела бы, что та годится ей в тетушки и что вытирала ей детские сопли. И ей, и Миле, и Касе.

Сказала бы, мол, ну, раз лучше знаешь — сама делай!

И гордо ушла бы, тряхнув косой.

Но сейчас Маржана стояла, закусив губу и сморщив нос, будто бы собиралась заплакать, молчала и делала, что велят.

— Давайте я помогу! — Кася подвязала волосы платочком, который тут же на стене висел, и набросила фартук.

— Катаржина! — Ясна схватилась за сердце. — Напугала!

Маржана поставила сито и стряхнула с рук муку. А потом поправила волосы: коса растрепаться успела и прядки лезли в глаза. На лбу осталась белая мучная полоса.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Скучно стало.

Ясна уперла руки в бока и посмотрела на них, щурясь.

— Ладно, — сказала она. — Понятно все с вами.

— Ты иди, Ясна, отдохни, — деловито велела Кася, схватила служанку за плечи и развернула к выходу. — Я прослежу.

— Ты-то проследишь, еще бы, — Ясна коротко рассмеялась. — Ой, девки, хитрые вы, конечно. Приду проверю! И спуску сестре не давай, Катаржина! Пусть сама все! Как положено!

— Сама! Как положено! — передразнила Кася, когда Ясна была уже за перегородкой, и закатила глаза.

Они с Маржаной рассмеялись, обнялись и вернулись к работе. О сватах не говорили, перешучивались, посмеивались над Ясной, без которой дело и правда лучше пошло, болтали о всяком, о погоде, о том, как устали уже от зимнего холода и скорее бы весна. Маржанка вздумала было петь, но закашлялась и замолчала.

— Волнуешься? — спросила Кася, заглядывая сестре в глаза.

— Очень! — та повела плечами, как если бы мерзла. — А не должна.

Кася фыркнула.

— С чего бы не должна? Правило такое?

— А чего мне волноваться? — Маржана разрезала ножом тесто на кусочки с ладонь и взяла один: размять и слепить из него лошадку. Или козочку. Или птичку. Как мысль пойдет. — Сговор давно был, все согласны, я тоже согласная, жених хороший, семья добрая, недалеко от вас буду…

— А все равно боязно?

— И еще как! — Маржана покосилась на дверной проем. — Ждану еще терпеть, — она покривилась. — Не люблю ее. Злая она тетка, хваткая и хитрая. Я просила отца, чтобы другую сваху пригласил, но со Жданой ссориться — себе дороже. Будет вечером ходить, языком трепать по делу и не по делу, неприятно.

Кася обняла сестру со спины и уткнулась носом ей в косу. От Маржаны пахло пряностями, маслом, потом и травяным мылом.

С мыла, которое варила бабка Богуслава, их отец однажды начал торговлю и долго возил его из города в город с другими товарами. Пока бабушка не ослепла. Придет ли она сегодня? Должна! И по правилам должна, и сватовство старшей внучки не пропустит. Ждана ее точно позовет, напомнит, а, может, сама же и приведет.

Кася потерлась носом о сестрицину рубаху.

— Брысь, — сказала Маржана строго. — Не лезь под руку! А то и тебя в муке извожу всю!

В ответ Кася шлепнула ладонью по доске, на которой была насыпана горка муки, а потом этой же ладонью дотронулась до своей щеки.

Угощение удалось, не подгорело.

Кася с Маржаной сели у печи прямо на пол, взявшись за руки, и сидели так, думая каждая о своем. Так их и нашла матушка — зашла, посмотрела сверху вниз, покачала головой и велела идти умыться и причесаться.

Ругать не стала.

Дни стали длиннее, и ожидание гостей затянулось — они должны были прийти вместе с темнотой. Таяла на западе алая лента заката, истончалась, зажигались звезды в темнеющем небе, крепчал мороз. Луна еще не взошла, да и не собиралась, видимо, и когда стало совсем темно — постучали в ворота.

Агнеша уже давно ушла, Маржанка, умытая и причесанная, в новом наряде, сидела у матушки, а Кася с Милой спрятались на лестнице, мерзли в холодном углу, кутались в платки, но слушали внимательно — кто там внизу ходит, и что говорят. От входа тянуло густым, дымным холодом, свежестью зимней ночи. Касе на миг показалось, что снова настали Святки с их жутковатым волшебством, а внизу — не сваты Маржанкины, а ряженые пришли.

Хотя эти тоже притворяются кем-то другим, и на голове у Жданки-свахи красная рогатая кичка с бубенцами, чем не ряженые!

Гостей было шестеро: четверо чужаков, Жданка и бабушка Богуслава. Она зашла в дом, опираясь на руку самого старшего из мужчин, сгорбленная, полуслепая, с деревянной клюкой, сделанной из бугристой дубовой палки. Клюку эту сделал ей Томаш много-много лет назад и Богуслава с ней не расставалась.

У Каси заныло сердце: бабушку она любила очень, тосковала по ней.

Богуслава верила и в бога, и в чертей: в домовых, кикимор и леших, она знала множество волшебных сказок и страшных историй, любила их рассказывать, а главное — умела рассказывать так, что сидишь с открытым ртом и не можешь оторваться. Кася в детстве лезла к бабушке, клянчила, расскажи да расскажи, но годы шли, Богуслава слепла все больше, а сказки ее становились страшнее. И будто бы проступала сквозь них злая, жестокая наука: что ни примета — то к беде, и от беды той нигде не спрятаться, ошибся — умрешь, будут тебя черти с двух сторон поджаривать. И вроде слушаешь, и нравится, а нет-нет, да проскользнет в сердце холодный страх, неприятный, странная глухая тоска.

Софью Богуслава не любила, не могла простить сыну, что в его жизни появилась женщина более важная, чем родная мать. Потому и жила отдельно, в крепком доме, под присмотром двух женщин, которым Томаш исправно платил. Кася, любимая внучка, бегала к ней, когда поменьше была, и горько ей было видеть, как Богуслава стареет.

Внизу, у входа, все шло, своим путем. Громкий голос Жданы звучал с хитринкой, как голоса торговцев, зазывающих к своим прилавкам на ярмарке.

— Слыхали мы, что прячете вы товар редкий в доме, а у нас на него есть покупатель!

— Товар и правда редкий, — отвечала Софья степенно и даже тихо, будто не желала растрачивать свой голос на эту игру. — Редкий, не для всех. Не каждому покажем, не всякому отдадим. Покажите вашего купца — и решим, достоин ли он такого товара.

Ждана деланно охнула:

— Вот это да! — возмутилась она. — Где же слыхано, люди добрые, чтобы продавец покупателей перебирал? Может, и нет у вас никакого товара? Дурите головы простачкам, а сами из себя строите невесть что!

— Так если ценный товар каждому посмотреть давать да повертеть, — ответила Софья. — Он однажды возьмет — и попортится. Или я не жена купеческая и не знаю, что не все на прилавок кладут, а кому надо — только тому и показывают?

Они еще какое-то время препирались, споря друг с другом, пока, наконец, Ждана не вытолкнула вперед себя жениха Маржаны.

Из убежища Каси и Милы разглядеть удалось немного: был он среднего роста, молод, хорошо одет. Снял шапку — стало видно русые волосы, короткие, стриженые. Голос звучал по-доброму, и шутки были добрые.

За Маржану стало не так страшно.

Богуслава стояла в стороне и помалкивала. Когда вывели Маржану и все пошли пить чай, клюка ее застучала по доскам. Получалось что-то вроде тук-шорх-шорх, тук-шорх-шорх. Богуслава ходила медленно и осторожно.

Касе показалось, что бабушка обернулась в их сторону и посмотрела, может, услышала дыхание внучек или шорохи их одежд. Но даже если заметила их, то ничего не сказала, прошорхала вслед за остальными.

— Как думаешь, — шепнула Мила. — Бабушка останется ночевать?

Кася пожала плечами.

Они спустились тихонько, постояли у дверей, подслушивая. Пахло вином, пирогами, выпечкой — Маржана прислуживала за столом, красивая и веселая, разносила птичек и коней, которых они с Касей лепили днем. У Каси была припрятана парочка, стащенных из печи, они получились кривенькими и чуть подгорели, гостям не дашь, а вот самим съесть, прячась в комнате — будет правильно.