— Будешь держать мне свет, — велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. — Зажги от печного огня и встань слева от меня.

— А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? — спросила Кася.

— Это? — Тонда усмехнулся. — Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля — я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.

— Так что же помогаешь? — Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет — умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?

Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.

— Он пришел и попросил, — ответил колдун строго. — А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.

— А если тебя о плохом попросить? — выпалила Кася.

— Кася! — взмолился он. — Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!

Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.

Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть — только вредить, и сосредоточилась на деле.

Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему — а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.

Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой — голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.

Кася смотрела — и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?

Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле — и человек, и волк?

— Не волк, — поправил Тонда. — Волчок. А задели его черным колдовством — одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… — пробормотал он зло — и затянул нить потуже. — Знал, что я отказать не смогу!

Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво — тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.

Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом — только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать — и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.

Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска — но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.

— Кася, — сказал он тусклым голосом. — Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.

Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:

— Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом — он, — он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке — почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. — Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…

Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.

Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка — возница их, высокий и широкоплечий.

— Чертушко… — выдохнула Кася.

— Не пускает, — пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.

Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.

— Это не я! — воскликнула Кася.

Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало — но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.

— Это не я! — сказала она тверже.

— А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? — вскинулся Демьян.

Темные глаза углями в темноте сверкнули.

— Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!

Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:

— Демьян… — сказала она. — Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, — она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. — Ты чего?

Черт снова завыл — и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб — и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.

Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.

— Пойдем, Демьян, — говорила Кася и тянула черта за рукав.

А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.

Потом все стихло.

Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.

— Ну, пойдем, Катаржина, — сказал он. — Натопим баньку.

— Ты чего плакал-то? — спросила Кася, изумленная этой переменой.

— Испугался, — ответил черт, не оборачиваясь.

Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася — за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.

— Как — испугался? — не поняла Кася.

— А вот так, — ответил Демьян. — Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, — он вздохнул. — А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, — он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз — глаза сияли огнем, блестели в темноте. — То, которое там было, где Богдан твой лежит.

— Не мой! — крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.

— Ха! — выдохнул черт и снова отвернулся. — Не твой — так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?

— А ты разве не знаешь? — удивилась Кася.

— А с чего бы мне знать?

— Ну ты же черт!

— Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? — басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.

Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю — и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.

— Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.

— Так она запретила мне говорить, сам же видел!

Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.

— А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, — он открыл дверь в баню, подпер поленцем. — Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! — он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.

Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо — ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.