И он ушел, ускользнул через сени, оставив Касю одну с пирогами, домовым и ломотой в костях: то ли злой и глупый порыв мостки очистить ото льда сказался и Касю снова охватил болезненный жар, то ли болезнь никуда и не уходила, спряталась только и вылезла снова, стоило колдовским снадобьям ослабнуть. В горле першило, голова стала совсем тяжелая и очень хотелось спать.

Кася забралась на полати, легла, сунув руку под постель — там она спрятала нож. Тот лежал, острый, тонкий, прохладный, как речная глубина. Она вчера оттерла его от щучьей крови, залюбовалась: лезвие было что зеркало, каждый лучик света ловило, все отражения. Костяная рукоятка была обвита проволокой, чтобы крепче держалась. Простой с виду нож, а кажется красивым таким.

Мысли в голове плыли медленно, едва трепыхались, как засыпающие рыбины в садке.

Домовой мягко прыгнул откуда-то сверху, с потолочных перекладин, и приземлился у Каси в ногах. Прошел вперед, ткнулся носом под руку: дай, мол, девица, тоже на твою тайну гляну.

Но Кася ножик спрятала.

— Хитра девка, — проворчал домовой, становясь из кота старичком и прячась в темном углу. — Но и похитрее тебя есть. Ты смотри, навредишь хозяину — я тебя так прокляну, что и черт твой не поможет!

— Не наврежу! — ответила Кася, вздрогнув от несправедливой обиды.

— Вредить по-всякому можно, — сказал домовой из тени. — Можно ножом пырнуть, а можно… А можно под руку злое сказать, толкнуть случайно — и пропал человек. Можно подлость сделать, того не желая, да так, что обернется она…

— Бедой, — сказала Кася. — Знаю, соседушка, знаю…

Домовой осекся, завозился обиженно, не понравилось, видать, что девка-гостья его перебила, и исчез куда-то. Пусто стало в избе, тихо очень, не по-хорошему тихо, даже ветер не выл как будто бы. Словно замерло вокруг все и ждало. И лучина на светце погасла, сумрачно стало — только масляная лампадка горела в уголке и из печи прорывался мягкий огненный свет.

Кася села, обхватив колени руками. Сухие травы мазнули ее по голове, запахло чабрецом и полынью, ромашкой и липой. Кася протянула руку, схватила листик, растерла между пальцами — полынь.

Ветер снова завыл, прорвавшись сквозь завесу тишины, ударил в стены. Что-то будто скатилось по крыше, упало в снег с мягким шелестом. Кася вздрогнула и прислушалась. Может, мерещилось ей, может — и правда кто-то был там, снаружи. Ходил вокруг избы, бился, шелестел снежной крошкой, прыгал по крыше.

Кася сорвала еще одну полынную веточку и приладила булавкой к вороту своей безрукавки. Стоило бы проверить дверь, подпереть чем, но не хотелось спускаться, сил не было. Кася пригрелась, свернулась уютно, тяжелая голова вся туманом заволоклась, тело теплом наполнилось, разум в сон укутался. Кася задремала.

Снаружи хлопнуло, стукнуло, завыло. Кася вжалась в свою лежанку, зажмурилась, одеяло на голову натянула. Подумала сквозь дрему: просто ветер гуляет, в ставни бьет.

— Кася… — позвали ее. — Кася, гость пришел! Встречай!

Кася подскочила, сон как рукой сняло.

Ей показалось, что сквозь привычные запахи избы пробились ладан и воск.

В доме погасли все огни, кроме печного, но и тот будто притих, спрятался, уполз куда-то в угли. На стенах узоры расцвели, засияли серебром, заискрились, как снег под луною. Избу потряхивало, и Касю потряхивало, и домовой из угла шипел громко.

Дверь распахнулась, ударилась о стену, снесла что-то на пути.

Из тьмы, дышащей морозом, из снежных вихрей, залетевших в дом, из холодного пара, похожего на дыхание зимы, выползла черная, страшная тень. Она стелилась по полу, ломанно ползла, скулила, стонала, рычала и хрустела чем-то. Она дергалась, ворчала, переворачивалась, то поднималась — то падала, будто шатало ее, будто не знала эта тень, как ей ходить: на двух ли ногах, на четырех ли лапах, или вообще ползком тащиться по земле?

Кася сжалась еще сильнее, нащупала ножик, но от страха рука стала холодной и скользкой, непослушной, слабой.

Кася зажмурилась, прошептала:

— Сон, это сон!

Но не проснулась, потому что сном это не было.

Тень заползла вся, свернулась на половичке, тихо завыла — у-у-у-у, у-у-у-у! — как ребенок, оставленный в темноте. Кася боялась пошевелиться, сидела ни жива, ни мертва от страха, отвращения и жалости. Она была одна с этим поломанным, страшным, больным созданием. Домовой прятался, Демьян Тонду искал.

Кася спустилась на дрожащих ногах, подошла ближе, доронулась.

Она поняла, кто перед ней.

Под рукой было теплое, живое, гладкое — как человек, только горячее — что печная заслонка. Оно пылало этим жаром, страшным жаром, оно было влажным от пота, оно пахло грязной мокрой шерстью, кислой гнилостной болезнью и свежей кровью, и могилой, и раскопанной землей, в которой тлели чьи-то останки.

Оно тыкалось в Касину ладонь то человеческим лбом, то звериным носом, то щекой к ней льнуло — то клыками царапало. Оно забралось на колени к Касе, положило тяжелую голову — и зарыдало горько-горько, сжалось все, съежилось, свернулось клубком: длинные ноги, руки, лапы, шея тонкая, позвонки ломкие, шерсть густая, кожа горячая.

— Ольга-Заступница, — прошептала Кася. — Спаси меня и сохрани!

Волчок поднял голову, привстал на руках — на лапах! — положил тяжелую башку Касе на плечо, жарко дыханием опалил.

— По… По… По… мо…

Слова его не слушались — то ли рык раздавался, то ли человечья речь, сдавленная болью.

Но Кася поняла — он о помощи просил. За помощью пришел.

— Помоги мне, колдун, — сказал тот, кто был не человеком и не зверем. — Прошу, помоги мне! А то сожру!

Выдохнул слова и будто все силы на то ушли — от того и упал, уронив Касю, а потом в избу вихрем влетел Тонда, весь в снегу, холодный, страшный и живой.

Он велел ей согреть воды и зажечь огонь — больше огня, вытащить из ларца восковые свечи. Кася послушно бросилась исполнять, а Тонда лавку выдвинул, перетащил на нее темную, страшную тушу — живого ли? — Волчка.

Вот если смотреть на него краем глаза, пока хлопочешь, то видишь вытянутые лапы, покрытые человеческой кожей, и страшную пасть на красивом мужском лице, и выгнутые какие-то коленки, и звериный хребет. А как отвлечешься от дела, как свечой себе подсветишь, чтобы получше — и прямо! — рассмотреть, что там лежит на широкой лавке, вокруг чего Тонда крутится, как курица вокруг цыплят, так сразу расплывается все, идет изменчивым маревом, глаза застилает мороком.

Кася вздохнула.

— Катаржина! — Тонда впервые за все время на нее рявкнул. — О чем думаешь, девица?!

— Ни о чем! — отмахнулась Кася.

— Тогда тащи сюда мой мешок из сеней! Быстрее! — добавил он.

Одежда, заметенная снегом, валялась у входа. Колдун сбросил ее, торопливо, даже не подумал повесить на крючки, вбитые в стену, а Кася вот походя повесила. Она нырнула в сени со свечой, нашла мешок, схватила.

— А где Демьян? — спросила она.

— Снаружи, — ответил Тонда, копаясь в своем мешке. — Не пускай его. Так… Посвети мне!

Он достал из мешка ларчик, деревянный, резной, с серебряными накладками. Открыл — и Кася чуть не ахнула, такие там были сокровища! Иглы! Разные! Тонкие, длинные — и покороче, и гнутые, и толстые, как портновское шило! Ножнички швейные! Катушки шелковых нитей! Матушка Касина такому подарку была бы рада, как драгоценному ожерелью!

— Катаржина, достань полынь! — велел Тонда.

Он не просил ее о помощи, не предлагал ей поучаствовать в том, что сейчас будет происходить, как тогда, в деревне. Он говорил с Касей как с тем, на кого рассчитывает в сложном деле: пусть резко, приказывая, но Касино сердце отчего-то забилось чаще и ей очень хотелось не сплоховать.

Она нашла полынную связку, зажгла ее от свечи и по избе поплыл сизоватый, остро пахнущий дым.

Сквозь этот дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.