Кася спрятала его, боясь порезаться.

— Если обманула, — сказала она. — Спрошу с тебя потом.

Русалка рассмеялась. Она села, свесив ноги в воду, и туман наполз к ней на колени, как будто бы ластился.

— Если не то, живая ведьма, я тебе зеркало верну и сверху добавлю, чего захочешь. Бусы красные, золото, жемчуг. Но я не обманула, — она покачала головой. — Сестра сестру обманывать не будет.

— Она не обманет, — сказал вдруг Тонда.

— Вот! — хихикнула Осока. — Мертвый колдун дело говорит!

Она смотрелась в зеркало и было в этом столько детской радости, что у Каси сердце защемило: и нежностью его захлестнуло, и жутью. Кася моргнула, взяла ведро, зачерпнула воды, снова чуть не поскользнулась. Пообещала себе завтра почистить мостки ото льда.

— И рыбу возьмите! — сказала Осока прежде, чем нырнуть в полынью. — Съедите.

Тонда как-то грустно вздохнул и поднял мертвую щуку со льда.

II

Ночью, когда Кася вышла из бани, был ясный, колкий мороз, звезды светили ярко, облака серебряные в небе висели. А с утра небо нахмурилось, посерело, заволоклось седыми облаками, просыпалось колючей снежной крупкой. Солнце выглядывало сквозь прорехи в тучах и снова пряталось, будто не желало смотреть на мир. Тревожно было, неприятно, будто бы что-то нехорошее должно случиться вот-вот. И ветер поднялся порывистый, ярый, бросал снежную крупу в лицо, с крыши снег сбрасывал, кусты и деревья трепал безжалостно, забирался под одежду и жалил холодом.

Тонды не было — он ушел затемно, оставил на печи горшок с разваристой, очень сладкой кашей, вкусной настолько, что Кася даже позавидовала — у нее так не получалось. Еще он, уходя, сунул Касе подарок, завернутый в полотенце: там был деревянный гребешок, пропитанный можжевеловым маслом, гладкий весь, удобный. Пусть косы больше нет, все равно надо волосы чесать, и Кася обрадовалась, на душе теплее стало.

Она позавтракала, взяла в сенях багор и пошла оббивать мостки от льда. Может, и бестолковая работа, а все работа: руки делом займешь — дурные мысли думать будет некогда. Багор был тяжелым, руки устали, замерзли, обкусанные со злости губы покрылись неприятной, болезненной корочкой.

Кася думала об остатках каши, которые доест, когда вернется, о том, как легка голова без косы, о ножичке, спрятанном под лежанкой на полатях, об ухе, которую сварит на обед из вчерашней щуки, и злобно била лед. Тот крошился под ударами железа, отлетал от мостков, шелестел. От этого было почему-то хорошо, как будто бы Касина грусть и жалость в себе превращались в ярость с каждым ударом железа об лед.

Ветер выл в остове мельницы, будто поселился там злой, голодный дух. Темная, отливающая сталью вода беспокоилась у ног, переплескивалась, говорила о чем-то. Осоки не было — спала, наверное, и правильно.

Спать бы и спать в такой день, но Касе некогда было. Вернется колдун — а у нее уха готова и дом прибран. На ночь еще тесто поставит, чтобы завтра устроить пироговый день, как обещала. И все хорошо будет. Вообще все. Главное — лед разбить и по ноге себе не ударить.

Касе казалось, что день тянется медленно, да и не день это — серые сумерки, снежные, туманные, блеклые, седые.

— Что же ты, Касенька, меня не попросила помочь? — деловито спросил Демьян, когда она вернулась в дом, красная от холода, со сбитыми от работы руками, волоча багор за собой, как санки.

— Чтобы ты опять у меня душу откусил? — огрызнулась Кася. — Нетушки!

— Обижаешь! — возмутился черт. — Душеньку твою сладкую я ем, когда поручения сложные, а тут, ну, лед отбить… Ладно, — понял он, что сейчас сам багром по заду получит. — Воды принесу, а ты отдыхай.

Кася зашла в дом, отряхнувшись от снега, и чуть не ахнула: изба была вымыта, натоплена, пахло готовой ухой, травяным взваром и медом. В углу поднималось прикрытое полотном тесто. Кася покачала головой: в том, как быстро тесто дозрело, точно колдовство было замешано. Можно ли так.

А, ладно!

Кот-домовой сидел на лавке, выкусывал что-то в растопыренной лапе, зыркал на Касю подозрительно, но когда она подошла ближе — замурчал и потянулся к ласке.

— Хор-р-р-роший чер-ртушко, — послышалось в мурлыканье. — Добр-р-рый.

Кася хмыкнула.

— Ты бы руки маслом смазала, чтоб шелухой от холода не пошли, — сказал Демьян, вернувшись с ведрами, полными воды.

Совет был дельным, но Кася не спешила ни благодарить, ни следовать ему.

Вместе с Демьяном они покрошили на начинку подмороженные, скукожившиеся уже яблоки, смешали их с медом, поставили пироги доходить. Кася вымыла руки и взялась за штопку. Все она делала молча: боялась, что если откроет рот, то выпустит ярость — и та превратится в слезы.

А Демьян знать себе болтал, не затыкался, будто пытался заполнить эту неловкую, неприятную тишину. Уха, которую он приготовил, была хороша, Кася поблагодарила черта, а тот расплылся от похвалы.

Сумерки опустились ранние, густые, быстро перешли в непроглядную тьму. Было слышно, как воет ветер за стенами дома, тоскливо, грустно. Как бьется он в ставни, как стучит чем-то, шелестит, будто ходит вокруг недобрый кто, неприкаянный.

Кася поежилась.

— Не боись, малая, — бодро сказал Демьян.

Он сидел на полу, гладил кота, который уже не шипел на него — наоборот, принимал, как родного. Рядом стояла мисочка сливок — для домового, но и у Демьяна над верхней губой виднелись белые усы.

— Нету там твоего Богданушки. Это ветер.

Кася бросила на него тяжелый взгляд, но промолчала.

Игла слушалась ее даже хуже, чем обычно. Усталые, замерзшие, натруженные за день пальцы утратили ловкость, швы ложились криво и косо, хуже, чем обычно у Каси было! Стыдно девице должно быть за такие швы! Еще и недавняя лихорадка вернуться решила: Касю познабливало, голова становилась тяжелой, а под веки будто песок попал.

Вот Кася и работала медленно, пытаясь время скоротать, а болтовня Демьяна хоть как-то заполняла тишину. Пусть болтает.

— Буря идет — страшна-а-ая, ух! — улыбнулся Демьян с предвкушением, будто сам эту бурю ждал, жаждал, звал, чтобы свалилась она на мир — а он в ней повеселился. — По крышу заметет! Ну, где там твой колдун? Может, сходить за ним? Приглядеть?

Кася пожала плечами. Она волновалась за Тонду — мало ли что могло случиться с человеком в зимнем лесу, да еще и в такую ветреную, снежную ночь? Да еще и когда ходят рядом неупокоенные мертвецы, а то и кто похуже! Но и оставаться в избе одной, с домовым только, было страшно.

Кася отложила штопку — все сделала, до чего дотянулась, и теперь не знала, чем руки занять. Даже косу не переплетешь — нет косы больше.

А Демьянка не унимался. Вытащила Кася из печи хлебную доску — а черт тут как тут, украл с него два пирожка, горяченных, ух! Человеческую руку обожгло бы, а это уплетает, будто и не горячие они вовсе, набил щеки, улыбается довольно, только глаза все те же — злые, колючие, недетские.

— Что, Каська, делать думаешь, как с Богданом разберешься? — спросил черт, усевшись верхом на лавку и мотая ногами из стороны в сторону. — К своим вернешься? Замуж выйдешь за хорошего парня? Ты смотри, я, если что, помогу в сватовстве! Я получше вашей Жданки буду — опыта больше, хочешь — князя найдем тебе, хочешь — лыцаря. Воеводу-боярина, вот! Или тебе, может, кузнецы по душе? — он сощурился, перестал ногами болтать, а потом закинул голову, упер руки в бока — и захохотал.

— Или, может, в ученицы к какой доброй женщине пойдешь? — сказал он. — Ты не бойся, со мной не пропадешь, станешь ведьмой сильной, никто обидеть не посмеет.

Теперь он не смеялся, наоборот — смотрел на Касю с какой-то надеждой, будто бы и вправду ждал, что же она ответит, а не ради баловства спрашивал.

— Не знаю пока, — ответила Кася севшим голосом. — Не спрашивай, Демьян, про будущее, мне бы с настоящим как-то разобраться.

— Вот ты важная стала! — протянул Демьян разочарованно, а Кася подумала, что не важная, нет — грустная! — Ладно, бес с тобой, хозяйка, пойду поищу нашего колдуна. А то… — он задумался на миг. — Был бы человеком, сказал бы, что душа не на месте. Но нет у меня души, а не по себе как-то.