— В баню хочу вечером, — сказала она Тонде. — Можно?

Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.

— Конечно, Катаржина, — сказал он. — Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?

— Справлюсь, — сказала она. — Спасибо.

Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги — это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.

Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу — освежить, дух болезни выгнать.

Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.

Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.

— Так что госпожа сказала-то? — спросил вдруг Демьян. — Поможет Богдана упокоить?

Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.

— Д-да, — ответила она запинаясь. — П-поможет.

Тонда хмыкнул.

Кася посмотрела на черта — а тот смотрел на нее, одну бровь заламывал, глаза хитрющие. Он-то знает, что она к воде ходила с русалкой договариваться, слышал, что она просила. О чем-то, наверное, догадывался.

Смерть сказала: третьего дня Волчка приведет. С какого считать? Второй день сегодня — или все же первый?

Кася подошла к столу, поставила на него горшочек, неловко помялась с ноги на ногу.

— Тонда, — позвала она.

Колдун, который вырезал перья на птичьих крыльях, поднял голову.

— Тонда, мне Смерть сказала…

— Что сказала — то твое, — пожал плечами колдун. — Мне о том знать, может, и не следует, так что молчи. Между вами это было.

— Нет, — твердо сказала Кася и вперед подалась. — Нет, ты послушай! Она…

И поняла, что ничего сказать не может. Вроде и пытается губами шевелить, а язык еле ворочается, и ни звука изо рта не вылетает.

Кася схватилась рукой за горло, выдохнула, как если бы поперхнулась чем, закашлялась. Тонда смотрел на нее сочувственно и насмешливо, мол, ну я же говорил, что молчать о таком надо.

— Держи, Касенька, — Демьян протянул ей черпак с водой. — Водички попей. И делами займись.

— Что это было? — спросила Кася.

— Это договор ваш действует, — отозвался Тонда.

Он на них не смотрел, все птичке перья вырезал и клюв.

Кася вспомнила, что слышала на границе между сном и явью. То есть, про ножик рассказать она может, а про то, зачем он, про Волчка, с которым встретятся скора, о том — уже нет. Слова заперты у Каси во рту, и воля, что заперла их, сильнее человеческой.

— Пойду баню топить, — пробормотала Кася смущенно и выскочила за дверь.

Мысли разбегались во все стороны, одна другую за хвост тянула. До заката времени было еще много, Кася заполняла его, как могла. Вот перестелила свою постель — и солнце начало вбок клониться. Вот нашла зеркальце, собрала узелок — для бани — зеркало в него спрятала, пока возилась — и солнце еще ближе к лесу. Пока мыла посуду, пока мела, чистила углы, пока пила чай, отдыхая от суеты, пока проверяла баню — время шло, тянулось медленно, но сумерки все же сгустились и солнце коснулось земли.

Тонда, который давно закончил с деревянными зверушками и птичками, успел куда-то сходить и вернуться. Ходил недалеко, мешок свой и шкуры оставил, вернулся веселее, чем был, уже почти в темноте. Перехватил Касю, которая шла с ведром в руке и с зеркалом за пазухой:

— Пойдем, — сказал. — Вместе.

И они пошли вместе. Кася удивилась, испугалась, но виду не подала.

Демьян остался баню сторожить, чтобы не сгорела и не вымерзла.

Тонда забрал у Каси ведро, хмыкнул. Спросил:

— Ты как с Осокой нашлась?

— Я гребень выбросила, — не стала юлить Кася. — А она его забрала. Вот, теперь зеркало несу в подарок.

— В подарок? — переспросил колдун, будто бы знал, а не догадывался, о Касином с русалкой договоре.

— В обмен, — призналась Кася. — Я у нее кое-что попросила.

Тонда покачал головой, цокнул языком. В сумерках белел его воротник и серебрились волосы.

— Отчаянная ты девка, Катаржина, — сказал он. — Но за смелость хвалю. Так что попросила-то?

Кася запнулась на миг. Повертела языком во рту, коснулась неба, зубов — испугалась, что снова слова застрянут и все онемеет.

— Нож волшебный, — сказала она. — А зачем — того сказать не могу, уж прости.

Тонда понимающе хмыкнул.

— Ну, смотри, — сказал он.

Кася не видела, улыбался он, хмурился ли — она под ноги себе смотрела, боялась поскользнуться. Да и сумерки уже загустели, в них улыбку от оскала не отличишь.

Мостки поскрипывали под ногами. Льда на них набралось много, Тонда проворчал, что надо бы отбить, да некогда — завтра опять на весь день уедет вместе с Вейко, дела в деревнях есть.

Полынья клубилась туманом, не таким, как когда Кася впервые с Осокой встретилась, пожиже. Он стелился у самой поверхности воды. Тонда поставил ведро, кивнул Касе и та позвала:

— Осока! Я пришла!

И прислушалась.

Вода плескалась, ветер шумел, мельница поскрипывала рядом — и все, только Тонда рядом пыхтит. Может, Осока его увидела — и передумала являться?

Кася приложила руки к губам, хотела еще разок крикнуть, погромче, но из белесой пелены высунулась рука, зацепилась за доски — и Осока вытащила себя из воды. Кася впервые видела ее целиком — худую, голую девку, всю костлявую, аж ребра торчат и острые колени. В затухающем свете кожа рускалки была почти как снег, мертвенно-белой.

Осока заметила Тонду, расправила плечи, откинула длинные волосы на спину. Касе показалось — выросла чуть-чуть, нависла над ними.

— Я же сказала: одна приходи, живая ведьма, — прошипела Осока.

— Ты сказала — без черта. А это колдун — он сам увязался, я его не звала, — ответила спокойно Кася и достала из-за пазухи зеркало, развернула его к русалке. — Смотри! Нравится?

Осока посмотрелась. Кася не знала, что она видит — и видит ли, но русалка растянула рот в улыбке, захлопала в ладоши.

— Дай! — сказала она. — Красивое!

— Э, подожди! — Кася отступила на шаг. Ох, скользко же было! Как бы не упасть! — У нас уговор, помнишь? Обмен!

Русалка замерла, тряхнула головой — кивнула.

— Помню! — сказала она. — Сейчас!

И, опустившись на колени, наклонилась к воде, замерла, только глазами вращала — те чуть сверкали зеленью.

Кася, которая не смущалась женской наготы, все же с сестрами росла, почувствовала себя неловко. Осока двигалась, как животное, не как человек: там, где обычная девка застеснялась бы, прикрылась волосами, эта будто и не думала о том, что чего-то можно стыдиться. Кася вспомнила Тришу, а потом — ту девушку, которую встретила на летних гуляниях, с бусами.

Была ли она и правда русалкой или Кася это придумала? Если была, то насколько они с Осокой разные!

Раздался громкий плеск. Осока подалась вперед, сунула руки в воду, схватила что-то — и вытащила из полыньи щуку, большую, живую, страшную! Щука била хвостом, открывала хищный рот, но русалка держала ее крепко.

— Вот! — сказала она довольно и положила щуку перед собой.

Кася слышала, что Тонда подошел ближе, подвинул ведро, но смотрела она не на него — а на то, как Осока острым ногтем, нет — когтем! — пропорола щучий живот, запустила пальцы в рыбье нутро. Щука еще шевелилась, раздувались жабры, трепыхался хвост.

— Вот! — повторила Осока и протянула Касе маленький, похожий на серебристую рыбку нож. — Он!

— Точно он? — спросил Тонда.

Русалка на него зашипела, засмеялась, рот ее растянулся широко-широко, заблестели мелкие зубки-иглы:

— Тош-ш-шно он! — передразнила она. — Хочешь проверить, мертвый колдун?

— Нет! — крикнула Кася прежде, чем Тонда что-то ответил. — Держи, как договаривались, — она протянула Осоке зеркало.

Та схватила его за ручку, а сама отдала Касе нож. Он оказался скользким от рыбьей крови и легким, будто не из железа вовсе.