Он ей и днем мерещиться начал: вчера Кася от отцовской лавки шла и свернула на другую улицу, потому что парень впереди показался ей знакомым и сердце екнуло.

Вроде поговорила с отцом Павлом, полегчало немного — а все равно не на месте душа, мечется из стороны в сторону, болит. И Кася мечется, места себе не находит, не знает, что с этой болью ноющей делать, как о ней говорить.

Как будто бы скажешь, слетят с губ слова, ворвутся в мир, пролетит птица-смерть рядышком, мазнет по щеке крылом — и будет щека холодная, неживая.

Но сделать с этим было надо хоть что-то, ведь Касина-то жизнь не закончилась! Ни Мила не пропала, ни матушка с батюшкой, ни подруги любимые — то на посиделки зовут, то гулять, то в баню вместе сходить. Течет жизнь дальше, красивая, как полноводная река, и много в ней всего, и не потонуть бы.

Кася поежилась, вспомнив, что ей сегодня снилось.

Видела она, как будто за Милой приехал жених, сам красавец в красном и золотом, сани все в мехах дорогих, бубенцами обвешаны, в других санях сидят веселые его друзья. Радуются все, отец, мать, Мила счастьем светится, Ждана улыбается довольно — от нее же такой купец-красавец приехал. А как сели есть — Кася наклонилась, чтобы ложку поднять, а у жениха под столом не ноги — копыта.

И так это было похоже на то, о чем бабушка в детстве рассказывала, что Кася не выдержала.

— Ясна, слушай…

— Что, Кася?

— Может, к бабушке зайдем по пути? Тут же не далеко! А я давно ее не проведывала…

Кася посмотрела на служанку умоляюще.

Та вздохнула. То ли не хотела крюк делать, то ли, как и Софья, Богуславу опасалась. К тому же бабушка приболела: как пришли холода, так и заломили у нее старые кости. Кася прибегала к ней в тот день, когда… Хотела нажаловаться, рассказать и о Богдане, и о Сенечке, поделиться своим горем, но Желна не пустила ее. Сказала, что не сейчас, отдыхает Богуслава у себя, спит, завернувшись в три одеяла. И правильно, с больного какой спрос?

Но сейчас Кася подумала: может, лучше стало бабушке? И проведать стоило, и хотелось к плечу прижаться, спрятаться от бед. Про сны рассказать, может, совета спросить, если выйдет.

— Бог с тобой, дитя. Зайдем! Главное, чтобы она нам рада была…

— Будет! — уверила ее Кася и схватила за руку, заулыбалась так, что щеки заболели. — Обязательно будет!

Ясна покачала головой.

Богуслава и правда была им рада, особенно — внучке, но радость не показывала. Кася ее считала по-своему, так, как Ясне не понять: по наклону головы в свою сторону, по прищуру незрячих бабушкиных глаз, по тому, как Богуслава распорядилась, чтобы Желна поставила на стол угощение. Болезнь отступила, остался от нее только глухой, долгий кашель, но бабушка сказала, что и он скоро пройдет.

Кася ела горячие, масляные лепешки, макая их в мед. В бабушкином доме пахло теплом, хорошо так было, как в детстве, когда маленькая Кася оставалась у Богуславы, сидела и слушала взрослые разговоры, возилась с тряпичными куколками. Не хотелось это тепло спугнуть, завести речь о мертвецах и горе, поэтому Кася просто сидела рядом с бабушкой. Богуслава поглаживала ее, улыбалась, ворчала:

— И чего ты ластишься? Натворила чего?

— Нет! — ответила Кася.

— Мать хоть слушаешься? Отцу, говорят, помогаешь.

— Помогаю! — ответила Кася.

— Говорят, крысы у него опять завелись…

— Завелись…

— А я говорила, что надо кошку пеструю взять.

— Так есть две кошки!

— Серые! А надо — трехцветочку. Пеструшки — они крысоловки знатные. А он же умный, он ловушки какие-то привез. Ничего, — бабушка ехидно хмыкнула. — Крысы поумнее людей будут. Ловушки обойдут, яд не тронут.

Скрипнула дверь, зашелестел веник, кто-то заворочался в сенях.

— Дома хозяйка? — раздался веселый голос Жданы.

Желна встала с лавки, поправила платок на плечах. Лицо ее на миг исказилось недовольством, но оно стерлось, сменилось спокойной улыбкой.

— Дома, дома! — откликнулась Желна и пошла открывать дверь, встречать гостью. — Проходи, тебя ждем.

Ждана-сваха была румяной от мороза, радостной, как будто бы несла с собой ворох добрых вестей. Увидев Касю, она заулыбалась шире.

— Касенька! Как же славно тебя встретить!

Села Ждана напротив Каси, принесла с собой запах ладана и воска. В храме была, значит.

Кася притихла. Мысли ее успели унестись далеко, в прошлое, к тряпичным куколкам, к бабушкиным кошкам, к скрипу половиц, к тому, как однажды Кася чуть не опрокинула на себя чан с горячей водой — по своей же глупости помогать полезла. Бабушка тогда была еще зрячая, это потом, позднее ее глаза заволокла белесая, туманная пелена. У бабушки тогда жила пушистая дымчатая кошка, большая, с по-лисьему богатым хвостом.

Сейчас Касе снова показалось, что этот хвост мелькнул за углом печки.

Было боязно: вдруг Ждана, вездесущая, всезнающая, заведет опасный разговор — и разрушит это ласковое семейное затишье?

Но Ждана за другим пришла.

— Принесла я, что прошено, — деловито сказала она и поставила на стол узелочек.

Что-то в нем было твердое, может, горшочек или крынка, может, камень какой.

Кася вскинула голову, вопросительно посмотрела на Желну, а та смотрела на Ждану, щурясь и постукивая пальцами по бедру.

— Спасибо, Жданушка, — улыбнулась Богуслава.

Поблекшие ее глаза были обращены прямо туда, где сваха сидела.

— На здоровье, Богуслава Кирилловна, — с почтением ответила Ждана. — Эх, было б лето — были б травы сильнее, но у меня и зимнее снадобье нашлось.

— От кашля это, — сказала Желна Касе и забрала узелок.

— У моей невестки у матери в груди жаба сидела, — сказала вдруг Ясна, прихлебывая чай. — Тоже травой прогоняли, дымом сухим. На ночь жгли веничек, жаба на седьмой день выпрыгнула, дохлую под лавкой нашли.

Желна хмыкнула, бабушка покачала головой, а Ждана с любопытством спросила:

— Сухая жаба была?

— Как корешок, говорят, — кивнула Ясна. — Черная вся. Они ее сожгли сразу.

— Надо было ее тоже в порошок истереть, — со знанием дела заметила Ждана. — И пить от кашля, так надежнее. А если б жаба мокрая была, то положить в кадку с водой и подождать, пока вода в слизь превратится. Тоже помогает.

— Фу, — поморщилась Кася, представив себе тухлую, пованивающую дохлой жабой водицу.

И Ждана задорно рассмеялась.

— Правильно, Касенька, нечего жаб мучить, когда травки есть и мед, — сказала она. — А еще лучше — есть нормально и спать сладко, тогда никакая хворь не возьмет! Подай-ка мне тоже, из чего чай пить, Желна!

Ясна, когда поняла, что над ней подшутили, вся съежилась, как та жаба, и сердито замолчала.

Вышли они втроем. День уже разгорелся вовсю, аж глаза резало. Ясна поджимала губы, посматривая на Ждану, а та наоборот — улыбалась, держала голову гордо, от глаз расходились в стороны лучики морщинок, тех, которые от радости появляются, не от горя.

— Матушке мой поклон передавай, Катаржина, — сказала Ждана. — Батюшку твоего я сама увижу.

— Передам! — ответила Кася, глядя ей прямо в глаза.

Они были темные, как вишни, как блестящие агатовые бусины. Глаза Жданы смеялись. Рогатая кика на ее голове была такой же красной, как грудки снегирей, как рябина и боярышник, которые птицы подъедали с черных голых ветвей.

— Придешь ко мне в дом на посиделки? — спросила Ждана. — Перед самым постом собираемся. Приходи, и сестрицу свою бери, она, я знаю, до игр и басен охочая.

Ясна дернула Касю за рукав, но та отмахнулась.

— А вот и приду, спасибо, тетка Ждана! — сказала Кася. — Спасибо, что зовете!

Отказаться было невежливо, а там как сложится — то лишь богу одному ведомо. Может, и не пойдет Кася никуда. Вот-вот храмовые колокола зазвонят, зазывая народ на большую службу, за которой — неделя поста, а там и праздники. Многое надо успеть!

Ждана сощурилась, губы, все еще блестящие от масла, растянулись в улыбке:

— Буду ждать, Касенька.

И она ушла по своим делам.