Кася моргнула. Глаза привыкли к яркому свету, к небесной глубокой синеве. На ветках высоких берез, растущих на чьем-то дворе, сидели две сороки. Они сорвались с места, распахнули переливчатые крылья, и со стрекотом полетели вслед за Жданой, будто сторожили ее или следили.

У Агнешиной семьи баня была старая, большая, прямо на берегу. Идти от нее зимним вечером, ясным, с малиновой полосой заката на крае неба, завернувшись в платки и шубы, хихикая над шутками, было весело. Ходили всем девичьем сборищем, Кася с Милой тоже, сидели в красноватой тьме, в густом влажном воздухе, пахнущем травами, дегтем и смолистым деревом, говорили о всяком, прислушивались — не шебуршит ли под лавкой банник, не крадется ли кто в углу? Одна хватала другую за ногу, щекотала под коленом, все визжали, а потом смеялись над своими же страхами, обливались холодной водой, мыли волосы, сушили их, сидя у лучины в банных сенцах.

Морозный воздух после такого чуть горчил, обжигал горло свежестью. Луна всходила над лесом, желтая, как масло, большая, и звезды от холода были острыми, колючими.

Кася запрокинула голову, подставила лицо этим звездам, выдохнула пар.

Ночь такая большая и небо такое широкое! Вот бы раскинуть крылья и полететь, подняться в холодную вышину, сковырнуть звезды сорочьим клювом, как замерзшие ягодки, собрать горсточку, расшить себе венчик.

— Кася, ты чего встала?

Глупости это! Не достать звезд с неба — и не стать птицей! Только во сне летать можно, когда душа растет.

— Ничего! Иду уже! — Кася спохватилась, хлопнула себя по бокам. — Вот я растяпа!

— Что такое? — Мила обернулась к ней.

В ночном серебристом сумраке, под такой луной лица разглядеть было не сложно.

— Забыла узелочек свой! — вздохнула Кася. — Вы идите! Я догоню!

— Одна в пустую баню? — Агнеша усмехнулась.

Кто-то охнул:

— Не боишься?

— А чего бояться? — ответила Кася.

— Чертей и банника!

Кася фыркнула:

— Так нету их!

— А кто меня за пятку хватал?

— Я!

— Так то они попрятались, пока мы всей толпой сидели, а как одна девка пойдет — так сразу оп! — и схватят за что-нибудь!

Сказано это было легко, со смехом — не со страхом. Пролетел метко запущенный снежок, кто-то охнул, кто-то взвизгнул, захохотал, началась обычная девичья суета.

Кася тряхнула головой.

— Я быстро, — сказала она и глянула на Агнешу.

Та стояла чуть в сторонке, не смеялась и не баловалась.

— Там не заперто, — сказала Агнеша. — После нас еще дворня пойдет. Только ты осторожней, Касенька, — добавила она вкрадчиво, осторожно. — Банька у реки — место как есть дурное. Вдруг и правда вылез из-под лавки тот, кто там живет?

— Ой, да ну тебя! — отмахнулась Кася, развернулась и бросилась к бане.

Любит Агнеша пугать, придумывает разное! Ну ее, правда!

Баня не остыла, стояла темная, теплая, пахла мылом и мокрым деревом. Кася потянула тяжелую дверь — в груди екнуло от того, как кусачий холод сменился влажным тяжелым паром. Глаза защипало. Внутри было темно, только из открытой двери проникал какой-то свет, белое, холодное пятно. Надо было бы сразу закрыть ее, не выстуживать баню, но так Кася и руки бы своей не разглядела.

Узелок она оставила на лавке в сенцах, там он и лежал, белел в темноте. Кася схватила его, сунула за пазуху и замерла.

После девичьего веселья, смеха, дурачеств и шалостей, после шипения воды на камнях и перестука деревянных кадок и черпаков в бане вдруг стало так тихо, что нельзя было не вслушиваться в эту глухую, страшную тишину. Касе казалось, что она дышит громко — или что дышит кто-то еще, прячется в темноте. И сердце в груди забилось вдруг тяжело, гулко, сжалось от страха горло, задеревенел язык во рту.

Вспомнились слова Агнеши, и бабушкин рассказ про гадание с зеркалом и отметину на щеке гадальщицы.

И Богдан вспомнился, как он сидел напротив и советы давал, как в бане правильно спрашивать.

Вроде бы кольнуло сердце печалью, но Кася улыбнулась. Тишина перестала казаться страшной, стала просто густой, как банный пар, вязкой, как мыло, пахнущее дегтем, колодезно глубокой, баюкающей, как плеск волн. Жар и холод смешивались вокруг, Кася стояла посреди предбанника, а потом ей показалось, что за стеной, в самом сердце бани, кто-то есть.

Ходит тяжело, переливает из бочки воду, плещется.

Она даже обернулась, посмотрела на лавку — не было там ничьих вещей. И у входа в закуточке, где сбрасывали с себя шубы и тулупы, тяжелую зимнюю одежку, где хранились ведра и прочая утварь, тоже ничьих вещей не было.

Может, мерещится ей? Мало ли, жар спадает — вот и ходит дерево, потрескивает.

Нужно было идти назад, а не маяться дурью, но Кася стояла, как завороженная, слушала эти звуки, напряженно, как порой вслушивалась в ночную темноту, ловя дыхание сестер и шорох мышей под полом. Ей не было страшно, нет, она пыталась расслышать: правда ли это шаги и плеск или ей чудится, кажется, блазнится, как говорила иногда бабушка.

— Ты чего тут стоишь, баня стынет? А?

Спросили сзади, с порога, и Кася взвизгнула от страха.

Она обернулась тут же, выставила перед собой руки, готовясь ругаться, царапаться, драться.

В дверях стоял мужичок, невысокий, крепкий. Лицо его было в тени. Тулуп из овчины был распахнут, как будто бы его надели впопыхах.

— Я… Я вещи забыла, вот, — ответила Кася. — За ними вернулась.

— А дверь чего не закрыла? — ворчливо спросил мужичок.

На голове у него была шапка — тоже из овчины, надвинутая едва ли не на брови. Он хмурился, недовольно сжимал губы, отчего густые усы ходили туда-сюда.

— Так я быстро…

— Быстро она… Ишь, придумала, холод в баню впускать! Подружка что ли хозяюшкина? Давай, забрала если — проходи, нечего тут…

Он посторонился, пропуская Касю наружу.

Пахло от него дегтем, березовыми вениками, мокрой шерстью, густо так пахло, как будто бы парную открыли — и он вышел оттуда, как есть, в этом своем тулупе и шапке.

— И не делай так больше! Чего мнешься?

Кася застыла на крыльце. Холод кусал за щеки, щипал нос и пальцы, надо было надеть рукавицы и уйти уже догонять своих.

— Там есть кто-то? — спросила Кася, кивнув на баню.

— Там? В парной что ли?

— Да. Будто ходил кто… Я подумала, может…

Может — что? Нечисть своими делами занята? Или кто чужой пробрался? Кася не нашлась, что сказать.

— Да нет там никого! — раздраженно ответил мужичок и чуть не сплюнул со злости себе под ноги. И хмыкнул: — Банник, наверное. Проверяет, вдруг вы, девки дурные, набедокурили. Давай, иди уже! Мне для дворни баню готовить надо!

Кася попрощалась, пожелала хорошего пара, выслушала ворчливую благодарность и понеслась в ту сторону, где слышался девичий смех.

Закат успел потухнуть и над миром повисла сине-черная зимняя ночь. Кася догоняла подруг, торопилась, чтобы не упустить веселье. Вот дойдут до дома, усядутся по лавкам косы сушить и болтать, и расскажет Кася им, что видела в бане черта. Что мылся он, кряхтел, как старик, и горели угли в печке огнем страшным, пекельным, как в самом глубоком аду все горит. И что пел черт песни богохульные, похабные — нельзя такое повторять, во рту сразу гадко, как если клопа с ягодой случайно съесть. Сам страшный, черный, пахнет от него козлом и болотом.

Наврет Кася, как Агнеша любит приврать, напугает, посмеется со всеми. Не так ли оно делается, не так ли придумываются байки?

Ей вдруг показалось, что кто-то идет за ней. Кася обернулась — улица была пустой. Невысокие заборчики стояли со снежными шапками на жердях, из труб поднимался дымок.

Кася поежилась, пошла дальше, вслушиваясь в собственные шаги. Смех и голоса вдалеке стихли — может, девушкам надоело, может, завернули за угол и ветер приглушил болтовню. Тихо было, только снег под ногами скрипел.

И Касе казалось, что вторят ее шагам другие, отстают немного, держатся позади. И снег под ними поскрипывает, и шелестит чья-то одежда, и дыхание чужое, хриплое такое, тяжелое, все ближе и ближе. Кася встанет — и все прекратится, обернется — и нет никого, а как дальше пойдет — так и за ней идут.