Глупости все это, подумала Кася, еще глупее, чем мечты про венчик со звездами, или черт в парной, или гадание, когда с голым задом в баню лезешь. Глупее, чем байки про удавленницу у родника и про русалку. Я иду — снег скрипит, одежда тяжелая шелестит, платок на ушах трется, вот и кажется мне, что есть еще кто-то. Кто-то, кто идет след в след, останавливается, когда я остановлюсь…

Шел бы кто — давно догнал бы, окликнул бы…

— Кася!

Она остановилась, а сердце в груди понеслось вскачь, в висках отдался его стук — бом! бом! бом! Горячий, аж щекам жарко стало несмотря на мороз.

Кася обернулась.

Никого не было.

Белел снег, чернели заборы и избы, светились кое-где огни. Наползла на луну тучка — стало темнее. Ветер посвистывал в вышине и чудился Касе серебристый звон. Может, едет кто с колокольчиками. Может, висят у кого во дворе и звенят, а ночь ясная, тихая, вот и слышится всякое.

Кому ее звать здесь? Да некому!

Голос еще такой — и знакомый, и нет, тихий, не голос даже — вздох. Может, послышалось с перепугу?

Завыла собака. Ей ответила другая, с повизгиванием занялась третья. Из-под забора, у которого Кася стояла, раздался заливистый лай, заскрежетали собачьи когти о дерево, мелькнули пушистые уши.

Кася выдохнула, развернулась и пошла, куда шла. Только сердце все еще билось, как бешеное. Вот о таком рассказывать не надо — Агнеша вывернет по-своему, запугает, а потом еще и засмеет.

Прошло еще несколько дней, поутихло горе и сны Каси перестали дурными быть. Болела душа все еще, но заживала, и травяной взвар помогал, и дружеская ласка, и работа тоже. После того случая с баней, над которым Кася посмеяться успела, как отрезало — не снился больше Богдан, перестал. И мысли о нем вызывали грусть, но не тревогу. Кася плакала порой, но слезы те были легкие, легко лились — и сохли быстро, и становилось от них на душе светлее.

Близился пост, за ним — Святки, Кася ждала их с предвкушением веселья. Зима шла ясная, с крепким, но не злым морозцем, солнечными деньками и тихими ночами, звездными, светлыми. Выйдешь так во двор вечером — а над головой Птичий путь раскинулся, Молочная река, течет по небу из края в край, жмутся звезды друг к другу, а меж ними будто облачка серебряные клубятся.

Вот Кася так однажды вышла из храма вечером — и застыла, голову запрокинув. Смотрела, дышала тихонечко, думала о том, как красив божий мир, как много в нем такого, от чего в груди сердцу тесно становится.

Мила толкнула ее в спину, посмеялась, сказала:

— Что-то полюбила ты, сестрица, на небеса пялиться. Что, высматриваешь там кого?

Кася отмахнулась.

Мир пах воском, ладаном и морозом. Скрипели полозья саней, переступали с ноги на ногу лошади, похрапывали, трясли ушами. Ходили между ними возницы с фонарями, те чадили, тянуло от них жженым маслом. Богослужения незадолго до праздника были большими, ехали в город люди из соседних сел, набивались в храм — тесно там сегодня было, жарко, голова кружилась.

А тут, под небом звездным, в стороне от толпы — благодать.

Колодец дремал, с его деревянной крышки счистили снег, ведра висели рядом. Кася вспомнила Сенечку, их злой разговор, после которого она мальчишку больше не видела. То ли ушел из служек, то ли от нее прятался. Обидно!

И Оксаны не видно нигде. Но и Кася сама то в лавке, то дома сидит, не до гуляний ей стало.

— Ты чего это погрустнела? — спросила Мила, заглядывая сестре в лицо. — Обиделась что ли?

— Да нет. Я так, о своем, — Кася вздохнула. — Пойдем, что ли? Матушка вон, вышла, и батюшка с ней.

Томаш и Софья стояли на церковном крыльце, говорили с кем-то знакомым. В темноте белел мех, которым был украшен воротник Софьи, поблескивало шитье на ее уборе.

Мила бросила взгляд на родителей и взяла Касю за руку.

— А хочешь, — спросила она. — Со мной?

— Куда это?

— К гуляниям готовиться! Святки же на носу, — Мила хмыкнула, поводила бровями. — Пойдем добрых людей славить, а плохих пугать. И ты с нами!

Кася оторопела. Она — с ними? Это что же, Мила с собой зовет, как равную, не как младшенькую, которая только и умеет, что пряники из мешка таскать?

— А ты не шутишь?

— Что ты, нет! — засмеялась Мила по-доброму. — Сделаем тебе козью личину, с мешком пойдешь! Самая важная работа, между прочим, мехоношей быть!

— А батюшка разрешит? — спохватилась Кася.

В прошлом-то году не пустил, наказывал Милу за самоуправство.

— Так мы ж спросимся! На себя я его уговорила — и на тебя уговорю, не переживай! — Мила погладила сестру по голове, поправила платок, убрала под него выбившуюся прядку. — Увидишь, весело будет!

Кася улыбнулась в ответ на ласку, прижалась лбом к плечу сестры и легонько вздохнула.

А вот Мила замуж выйдет и уедет — каково будет одной-то? Лучше не думать даже!

Батюшка противиться не стал, сказал только, что от года к году у ряженых игры становятся похабнее, а шутки злее. Так и до сраму дошутиться недолго.

— Ты, Мила, смотри! Узнаю, что натворили бед — выпорю, не посмотрю, что взрослая коза вымахала, — покачал он головой. — И ты, Кася, спуску ей не давай, поглядывай по-сестрински. И чтоб никаких угольных рож и свекольных румян! Не отмоетесь потом!

Он посмотрел на Касю и подмигнул ей.

Кася вспомнила Аннику-Вельгемину и покраснела, никакой свеклы не надо.

И следующим днем, сразу после того, как прозвонили колокола обед, пошли они с Милой в избу к Есене, молодой вдове, у которой ряженые готовились: доучивали песенки, справляли платья, клеили и раскрашивали личины из тонкого дерева и плотной бумаги. Была здесь уже готовая звезда на длинной палке, стояла в углу, а рядом с ней на лавке лежал черный тулуп.

— Это Глеб чертом одеться хочет, — шепнула Мила Касе на ухо. — А Кутжа мертвяком будет, мы с Агнешой ему саван сшили, зубы сделаем из репы. Только не говори никому!

— А ты? — спросила Кася.

— А я бороду из лыка налеплю и буду мужиком. Поведу бычка.

Бычком шли двое парней. Невысокого, застенчивого Косму, который тут же в углу сидел, Кася знала с детства. Отец его плотничал, а братья в прошлом году перестилали Томашу крышу у склада. Косма раньше был тихий, при виде девушек краснел, потел, дышал часто. А тут сидит, улыбается, строгает что-то.

Второго звали Марьян и Кася прежде его не видела. Хорош он был и весел.

Людей в избу набилось много, тесно стало и громко. Был Глеб, и Кутжа тоже, пришли они вместе с Агнешей. Были здесь те девушки, с которыми в прошлом году ходили гадать, были незнакомые, постарше. Касю посадили на лавку, дали ей румяное яблоко, позднее, крепкое, спросили, что умеет. Мила вертелась вокруг, как мама-кошка, в гнездо которой влезли.

— Петь умею, — сказала Кася.

— А песни знаешь?

— Знаю! — кивнула Кася. — А что не знаю — то выучу, я быстро схватываю!

— Она мехоношей пойдет! — выкрикнула Мила, но на нее шикнули.

— Ты-то все уже решила, — усмехнулся Глеб. — Ишь, коза деловая!

Мила насупилась и отступила в сторону. Глеб улыбался, беззлобно, светло. Русые кудри отдавали рыжиной в огненных всполохах: сумерки сгустились, в избе зажгли лучины и светцы.

Они сидели по лавкам, учили песни, обсуждали, как пойдут и куда, а куда не пойдут — не одна толпа ряженых ходить будет по городу, у каждого — свои дворы. Кутжа сделал из репы клыки, вставил в рот — длинные, до подбородка. Говорить он с ними толком не мог, только мычал и сам над собой смеялся. Кася быстро подхватила песни, что-то она и правда знала — выучила за годы, наблюдая за ряжеными, что-то пришлось подучить. Голос у нее был хорошим, звучным, и пела она хорошо.

Когда песни наскучили, вспомнили, с кем что бывало на зимних праздниках. Поползли по избе разговоры о встречах с нечистью, с мертвяками, о страшных гаданиях и о нелепых случаях. Девки то жались к друг другу, испугавшись, то смеялись, а потом начали зевать. Пришло время расходиться.