В голове шумело, мысли метались, как ласточки перед дождем.

Маржана на стала ругаться. Она отвела Касю в сторону от толпы, все еще шумной, но уже поредевшей.

— Нашла жемчуг? — спросила Кася робко.

— Нашла, нашла, — голос Маржаны звучал устало.

Взгляд блуждал, но не бездумно, а будто бы Маржана высматривала кого, чтобы не столкнуться случайно.

Они свернули с шумных улиц к окраине, дошли до маленькой часовни, поставленной у родника. Здесь было темно, пахло мхом и влажным деревом, грибницей, прелью. Родник пробивался из-под невысокого холма, заросшего леском, а за холмом было кладбище. Край города — потому здесь так тихо, ветер только шуршит в ветвях и вода журчит, даже птиц не слышно.

Над родником стоял резной деревянный навес, лежали рядом черпаки и висели выцветшие уже, потрепанные ленты, которые девушки оставляли с молитвой, в надежде на то, что сбудется тайное, сокровенное желание, о котором подруге даже рассказать не решишься. Отец Федор, говорят, ругался, снимал ленты — народной любви ему это не добавляло, а потом смирился, что прихожане оставляют роднику подношение — и отстал от них. Пусть верят девушки, во что хотят, главное — дурного не делают.

Ночь у костров его, видать, многому научила.

На дне каменной чаши видны были цветные стеклышки, мелкие монетки — их тоже бросали, как подношение, хотя можно было оставить пожертвование старушке, которая убиралась в часовне, получить взамен свечу или молитву в нужный час. Часовня посвящалась святому Пантелеймону-целителю и вода, бьющая из-под земли, считалась лечебной. Говорили, что поставили здесь часовню, когда заметили, что к роднику ходят пить лисы и другие звери из леса и полей и исцеляются. Правда то была или нет, никто не знал.

Дверь была приоткрыта. Из часовни тянуло ладаном, воском и дымом. Был ли кто внутри — не разглядишь, а мешать не хотелось.

Кася взяла черпак, набрала воды, выпила и умылась, протянула черпак сестре. Вытерла лицо рукавом. Они с Маржаной сели на скамейку, спиной к городу — лицом к часовне, и Кася положила голову на плечо сестре.

— Что там, у Жданкиной корчмы было? — спросила Маржана устало.

Кася только тут и поняла, что корчма была не чья-то, а Жданы, свахи. Точнее — ее мужа, но все знали, что Ждана в семья главнее. Как она скажет — так и будет.

— Так, — Кася пожала плечами, не зная, что сказать. — Они поспорили, что один с головы другого яблоко стрелой собьет.

— И как, сбил? И никого не покалечил, как я поняла? — так же устало спросила Маржана.

— Сбил. И не покалечил.

— И что, Кася, понравилось тебе на это смотреть? Как дурные мужики лихой удалью меряются?

Кася вспомнила свист стрелы и то, как взвизгнула Василинка. И как у нее у самой сердце вниз упало, когда стрела, тяжелая, короткая, со стуком впилась в стену.

— Нет, — сказала Кася. — Не понравилось.

— А чего тогда пошла? — Маржана подняла бровь вопросительно и слабо улыбнулась. — Заскучала, пока меня ждала?

— Так Агнеша позвала…

Маржана вздохнула и покачала головой:

— Совсем я тебя замучала, сестренка, — сказала она. — Ты по подругам тоскуешь, а я тебя при себе держу…

Кася схватила руку Маржаны, сжала ее крепко, чувствуя, какие у сестры холоднючие пальцы, будто она в тот самый родник ладонь опустила и держала, пока суставы не заломило.

— И вовсе я не тоскую! Ты же уедешь скоро, а они тут останутся…

Маржана рассмеялась, клюнула Касю в макушку и достала новые ленты — показать. Мешочек с жемчугом она держала за пазухой.

— Якуб скоро приедет, — сказала Маржана. — Остановится у Жданы, пока готовимся, тут отпразднуем — и поедем к ним.

Она вздохнула, перебирая пальцами цветные ленты. Ими она вышьет подол зимнего платья, украсит по-своему, не как принято здесь, в Старореченске — так Софья показала однажды, а Маржана подхватила.

У Аники-Вельгемины лентами были вышиты цветы на теплой юбке.

Праздновать хотели во дворе у Томаша, открыть ворота и пригласить всех, кто решит зайти — столы были уже готовы, оставалось дождаться Якуба с братьями и отцом. И успеть до того, как начнутся дожди. Венчаться будут в храме у отца Павла, а жить, пока не уедут, у Жданы во второй избе.

Много же у Жданы добра оказалось!

— Поедешь со мной, — Маржана обняла сестру. — Погостишь у матушкиной родни. Погуляешь на второй моей свадьбе.

А потом уедешь назад — и зимой будешь уже без меня.

У Каси в носу защипало. Вот казалось бы: знала обо всем с зимы, готовилась, а все равно так быстро, так мало времени. Какие там подружки! Не до них. У Каси в груди — щекотная пустота, как подумает, что сестры больше не будет рядом. Будет — где-то там, далеко, жить себе, счастливая, в новом доме, с Якубом, а у Каси ее уже не будет.

— Касенька, ты чего?

И как выразить словами то, что на сердце? А никак! Нет таких слов, чтобы облечь в них мысли. Иногда слышишь песню и думаешь — это вот оно, это то, что бьётся в груди, когда смотрит Кася на дорогу между полями, когда снятся ей птичьи перья, когда думает она о том, что Маржана уедет. А как надо сказать, так язык что чужой.

— Ничего, — сказала Кася.

И хотела уже сказать сестре, мол, пойдем, насиделись, как появился Лиса.

Он подошёл к роднику тихо, и если бы не дыхание и не кисловатый запах браги, который тащился за ним вслед, Кася бы вообще не заметила, что рядом есть кто-то ещё. Лиса был в шапке, в длиннополом халате, который набросил на плечи, и вот сейчас, вблизи, было видно, что сапоги на ногах у него блестят новизной, а широкие штаны выцвели и потрепались.

Кася порывалась вскочить и бежать — ей почему-то не хотелось быть рядом с чужаком, но Маржана, почувствовав этот порыв, сжала ее руку. Сиди, мол. Не дергайся. Может, человек тоже пришел сюда ради водички — глядишь, похмелье снимет, не будет к вечеру маяться. Целебная же.

Лиса и правда припал к воде, выпил жадно три черпака.

— Прощения прошу, если напугал, — сказал он и легко поклонился. — Жажда проклятущая замучала.

— Прощаем, — ответила Маржана ледяным матушкиным голосом. — А родник — он для всех. Каждый, кто хочет, пьет.

— И дар оставляет, — Лиса достал из кармана монетку и бросил ее в родник — та плюхнулась звонко, засияла, как маленькая рыбка.

Он не спешил уходить, оглядывался. Темный взгляд был острым и внимательным, будто выслеживал что-то или прикидывал, он блуждал по деревьям, коснулся часовни — Лиса покачал головой — а потом вернулся к девушкам.

— А я тебя видел, — сказал Лиса Касе и улыбнулся. — Смотрела на нас. Такую не заметить — глаз не иметь, красавица. Сестра твоя? — он кивнул на Маржану. — Похожи как!

Говорил он ласково и тихо, как будто бы подманивал. И ничего вроде бы плохого, а у Каси щеки вспыхнули и вдоль спины пробежали мурашки, неприятные, липкие такие.

И было так странно не найти острого словечка, чтобы отстал этот чужак. Все слова из головы исчезли, как напугал кто.

— Сестра, — ответила Маржана.

Она устала и начала собирать ленты.

— Что же вы неприветливые такие? — расстроился Лиса и плечи его поникли. — Я к вам с душой… или надо было угощение принести? У меня тут было вроде…

Он пошарился по карманам, похлопал себя по бокам, а потом вынул из-за пазухи яблоко. Похожее на те, которые себе на голову ставил.

— Вот, держи, — он протянул яблоко Касе и та, сама не зная зачем, взяла.

Ее руку накрыла небольшая, сухая и мозолистая ладонь.

— Сладкое, — уверил Лиса, глядя Касе в глаза.

— Катаржина! — окрик Маржаны будто бы морок какой стряхнул.

Кася ойкнула, яблоко упало на землю, покатилось и с плеском ушло в воду, закачалось на ней.

Лиса снова покачал головой, поджал губы — он был расстроен.

— Ай-ай, не хорошо…

— Ты чего привязался? — спросила Маржана. — Других девок на площади нет?

Она злилась, ноздри раздувались, брови сошлись на переносице. Голос из холодного стал другим — с Богданом она говорила как-то иначе, будто бы знала, что прикажет ему — и он послушается, испугается. А сейчас, казалось, сама она была напугана и от того злилась, и голос срывался.