Вот потому, наверное, и плачут перед свадьбой, чтобы на свадьбе веселиться.

Кася вытерла слезы, проморгалась, посмотрела на Ждану.

— Полегчало? — улыбнулась та деловито. — То-то же! Беги к своим, дочка, я потом к вам зайду!

Во дворе у дома было уже шумно и людно. Кася взлетела по лестнице наверх, к матушке в светлицу, где меняли Маржане наряд. Там уже толпились девушки, и постарше, Маржанины подружки, и Мила, и Агнеша.

Агнеша поймала Касю за руку, шепнула на ухо:

— Василинку не видела?

Кася помотала головой.

Не до Василинки ей!

Потом было весело, громко и суетно. Во дворе выставили длинные столы, чтобы все гости поместились. Маржана с мужем сидели во главе, как царь с царицей, еще и в венцах. Оба смущались, краснели, радовались. Кася вилась рядом, обнималась с сестрой по любому поводу, пока Ждана не оттащила ее:

— Ты чего под ногами путаешься?!

— Я не путаюсь! — возмутилась Кася. — Я помогаю!

— Вот если помогать хочешь, то помогай, а не вертись! Маржанке не до тебя сейчас, видишь, сколько всего?

К молодым то и дело подходили гости, поздравляли, одаривали, как положено, шутили, подначивали. Пели вокруг песни, порывались Маржану обнять, коснуться алого пояса, чтобы потом год было им везение. Кто-то из парней даже шутливо обещал умыкнуть невесту со свадьбы, из-за чего Якуб побледнел и чуть не полез в драку, а Микашу пришлось его успокаивать.

Мать сидела в окружении других женщин, строгая, красивая, с новым жемчугом, который зять подарил. Когда женщины пели — Софья тоже песню тянула, щеки у нее нарумянились от вина и радостных материнских слез. Когда Кася подошла к ней, Софья приобняла дочь, ласково по голове погладила, но удерживать не стала.

Мила с Агнешей помогали разносить угощение. Кася сунулась к ним, зашла вместе в дом. Ясна поймала ее, покачала головой, дала в руки кувшин с вином:

— Иди, давай. Помогать кто хотел?

И Кася разливала гостям вино, смеялась со всеми, а потом танцевала со всеми, а потом подносила с поклоном хлеб отцу и городскому голове.

У Томаша в глазах счастье искрилось, расходилось лучиками морщинок, сияло ярко, и день был ярким, ясным, теплым.

По небу пролетел птичий клин и ветер донес их крики.

— Хорошая примета, — сказала Ясна, провожая их взглядом. — К дороге как раз.

Ждана посмотрела на нее искоса и покачала головой. Касе показалось, что сваха нахмурилась.

— Что-то засиделась я, — сказала Ждала. — Нужно за главным гостем сходить.

— За кем это? — спросила Агнеша.

— Так за Богуславой, — усмехнулась Ждана. — Надо же бабке родной показать, как внучка замуж выходит.

Софья услышала это, повернулась к Ждане, посмотрела холодно, но кивнула, будто бы давала свое дозволение.

— А можно я с вами? — спросила Кася.

— Что, надоело вокруг сестры ужом виться? Ну, пойдем, если хочешь.

И чего это Маржана Ждану так боится, думала Кася, пока они шли до дома Богуславы. Ну, громкая она, говорливая, хитрая, но она же сваха — ей другой быть нельзя. Ходит еще быстро, мелкими такими шажками: не скажешь, что торопится куда, а Кася за ней едва успевает.

Ждана по дороге напевала что-то себе под нос. Бусы на ее груди шелестели, бились друг о друга: шорх-шорх, стук-стук.

— А что, гусей увидеть — дурная примета? — спросила Кася.

— Что? — посмотрела на нее Ждана. — Каких гусей?

— Ну, клин в небе пролетел. Ясна сказала, что к дороге.

Губы Жданы сложились в тонкую усмешку, хитрую такую: мол, знаю я правду, но тебе не скажу. Мала еще.

— Так то приметы, Катаржина, их все толкуют, как хотят. Хороший человек о хорошем подумает, а тот, у кого на сердце дурное лежит, тот несчастье увидит. Вот пролетели гуси над свадьбой, где невеста сама скоро улетит в чужое гнездо — значит, и правда дорога ей предстоит. А уж какой та дорога будет — того тебе гуси не расскажут. Они вообще не говорят, только гогочут, — засмеялась Ждана.

— А если снится, что ты птица? — спросила Кася.

— Значит, растешь.

— Так я выросла!

— Ты-то выросла, — Ждана посмотрела на нее, измерила взглядом от пяток до макушки. — А душа твоя — еще нет. Вот и тянет ее, крылатую, в небо.

Желна с бабушкой уже ждали их. Нарядный, новый платок лежал у Богуславы на плечах, Желна тоже прихорошилась. Назад шли медленнее, и теперь Кася не отставала, а наоборот — забегала вперед и ждала, когда бабушка, которую подпирали с двух сторон служанка и Ждана, доковыляет. Касе было стыдно за то, что ноги ее так несут, но бабушка не злилась, только улыбалась, шутила про молодость, которой все легко — и танцевать, и бегать.

К воротам Кася подошла первой. Что-то было не так: смолкли песни, голоса зазвучали иначе, чужие какие-то голоса. Ждана с бабушкой отставали, и Кася опасливо заглянула во двор.

Первой она увидела лисью шапку, а потом и самого Лису. Стоял он к ней спиной, без шапки не узнала бы — одежда была другая, почти похожая на то, что носили городские парни, и волосы спрятал.

Кася замерла. Чего он пришел? И с кем он? Вон, еще трое — незнакомцы, все широкоплечие, с широкими клепаными поясами на животах.

Рука Жданы легла на плечо, Кася вздрогнула.

— Что, эти пожаловали? — спросила сваха, сверкая зубами в улыбке. — Чего испугалась? Это просто гости. Всех же звали, кто захочет прийти, вот и Щука своих парней привел. Вон он, с твоим отцом говорит.

Рядом с Томашем стоял человек, которого Кася прежде не видела. Был он не очень высок, ниже Томаша на полголовы, не слишком крепок, будто бы сутул. Светлые волосы поредели, сквозь них просвечивала розоватая кожа, лицо изъели то ли оспины, то ли мелкие шрамы. Щука улыбался дружелюбно, жал руки и Томашу, и городскому голове, кланялся Якубу, Софье, Маржане.

Софья увидела Богуславу, поднялась, с достоинством подошла ближе, протянула свекрови руку — поприветствовала, как хозяйка, повела к молодым.

Щука отошел в сторону. Понимал, видимо, что бабушка тут гость главнее, чем он. Кася видела его улыбку, добродушную, как у большого старого пса: такой спокоен до поры, не трогает никого, но как почует зло или услышит приказ хозяина — так улыбка превратится в оскал, а лень и спокойствие обернутся страшной силой, прытью, яростью. У Агнеши был такой, пока не подох — потравил кто-то.

Богуслава заставила Маржану наклониться, шепнула ей что-то на ухо, Маржана покраснела. Кася видела, как бабушка достала что-то из запазухи, сунула Маржане в руку, а та спрятала. Подарок, значит. Тот самый, который обещала и который держала в тайне.

— Здравствуй, Катаржина, — раздался рядом шепот.

Лиса.

Кася обернулась к нему, стараясь не выдать страх. Чего бояться — она у своего дома, рядом отец, сестры, матушка, соседи давно знакомые.

— И тебе не хворать, Лиса, — ответила Кася как можно холоднее и тверже. — Будь добрым гостем — я буду хорошей хозяйкой.

Лиса улыбался, смех дрожал на кончиках его губ, искрился в темных степных глазах. Он покачал головой:

— Буду хорошим гостем, буду, не шуток ради пришел, а по делу.

— А что за дело? — спросила Кася.

— Так свадьба же! Мы тоже подарки принесли, серебра невесте в ладони насыпали, не видела, что ли?

Кася не видела.

— Эх, жаль! — у Лисы прорезалась чужая речь, быстрый, наглый говор. — Обычай у нас такой, Катаржина. Если в городе свадьба — уважить невесту, поднести ей подарочек, чтобы взамен нашего Щуку поцеловала. Раз поцелует — значит, удача нам будет. А в нашем ремесле удача — первое дело.

Кася не стала спрашивать, согласилась Маржана или нет.

— Ну, так садись за стол, Лиса, — она указала рукой на лавку. — Угощайся! Мы всем сегодня рады!

Он покачал головой, цокнул языком.

— А ты мне вина поднесешь?

— Поднесу. Или сестра моя поднесет.

— А я из твоих рук хочу, можно?

Кася не стала отвечать, сбежала, сказав, что ей пора, дел много, она за помощницу сегодня, а потом сторонилась того угла, где Щука со своими засел.