Ей не нравилось, что они здесь. Гости — хорошо, гостей нужно привечать, но если гость — чужак, степняк, лихой человек, который стоял и улыбался, пока арбалетная стрела летела в яблоко, стоящее у него на голове? Так, будто привык смотреть в лицо смерти и не боялся ее совсем. Не принесет он с собой беды?

Что бы на этот счет Ждана сказала?

Она видела, как Софья с Богуславой сидели рядом, тихо говорили, даже не спорили. Видела, как Мила смеется и как Агнеша улыбается. Видела Василинку — она вдруг явилась, жалась к Агнеше, в ушах у нее блестели серьги, на плечах был платок, новый, Кася раньше не замечала. Видела, как бегают вокруг дети, как молодухи, не забывая трепать языками друг с другом, следят каждая за своими, чтобы не расшибся, не ревел слишком громко. Видела, как счастлив отец, как блестят его глаза. Видела, как Маржана говорит со Щукой, как спрашивает что-то у Якуба, стоящего рядом, тот хмурится, но кивает — и Маржана целует Щуку в лоб, ему даже наклоняться не надо, они почти равны. Кася отвернулась.

Золото заката потемнело, перешло в алый, запад загорелся, а с ним загорелись огни вокруг. Кася чувствовала, как от суеты, от пения, от смеха и разговоров начинает тяжелеть голова. Песни стали грустнее, тоскливее. На небе проклюнулся месяц, блеклый еще, как осколок облачка. Кася села между Софьей и Богуславой, прижалась к бабушке и смотрела, и слушала, и чувствовала, как засыпает, оглушенная этим днем.

Но из дремы ее вырвали голоса.

— Я когда ехали, коня видел, — с чувством сказал Микаш. — С белым пятном на лбу. Красивого. И сбруя красивая, дорогая. Вот бы знать теперь, чей такой красавец!

Он цокнул языком:

— Я б такого коня хотел!

— Лучше бы ты себе тут девку приглядел, — сказал кто-то и раздался хохот. — Брат вон женился, а ты на коней смотришь!

— Как степняк! — крикнули коротко, но на крикуна шикнули.

За столом зашептались, запереглядывались. Кася посмотрела в сторону чужаков — те казались спокойными, то ли не услышали выкрика, то ли сделали вид, что не слышат. Лиса снял шапку, она лежала рядом на столе, как свернувшаяся в клубок очень пушистая кошка, и тонкие черные косы снова рассыпались по его плечам. Он говорил со своими, может, и правда не услышал.

— Так далеко мне до сватовства, — отмахнулся Микаш. — А конь в хозяйстве нужен.

— Такой конь не для хозяйства, — раздался строгий голос Лисы.

Остальные притихли.

— Он для другого нужен, — сказал Лиса.

Слова он растягивал и говорил скупо — это вино спутало мысли, заставило язык спотыкаться. Или, может, тоже устал.

— Норовистый, небось? — осторожно спросил кто-то.

— Сойдет.

— И быстрый?

— Достаточно.

— Так твой, что ли? — Микаш хмыкнул.

— А если и мой? — Лиса повертел шапку, надел ее на голову. — Хочешь — приходи завтра, дам прокатиться.

— А приду!

— Добро! — Лиса выпил еще, вытер пальцами рот, махнул рукой разносчице. — Хороший праздник! — крикнул он. — За хозяев!

Когда совсем стемнело и начало холодать, и ветер поднялся, стали расходиться. Маржану с женихом провожали старшие — они ночевали в другой избе, вместе. Увели их с песнями, насоветовали всякого, от чего у Милы уши краснели, а Агнеша хихикала и прятала лицо.

Кася думала, что заснет, как только голова коснется подушки, но сон не шел. В комнате не было третьего дыхания. Кася ворочалась под одеялами, прятала нос, тянула ноги к груди, жалась к Миле, давно уже уснувшей, а Мила брыкалась во сне.

С улицы доносилось пение — кто-то еще гулял. Лаяли собаки и снова смолкали. Простучали лошадиные копыта, отзвенела сбруя, мужские голоса, приглушенные ночью, скрылись вдали. Кася вспомнила Лису, подумала — пойдет ли Микаш коня смотреть? Ей самой любопытно было, что там за конь, а еще больше — правда хотелось подглядеть за чужаками.

Она перевернулась на спину, посмотрела в темноту, заслонившую потолок, подумала, что Богдан не пришел на свадьбу. Мысль кольнула, как игла, которую забыла в шитье. Богдана она давно не видела, даже не думала о нем. Почти не думала. А сейчас вспомнила — и встал перед глазами, как живой, улыбается.

Кася вздохнула.

Слышно было, как по дому кто-то ходит, может, матушке не спится, может — Ясна доделывает дела. Кася вспомнила колыбельные, которые ей пели, подумала, что скоро Маржана будет петь их своему первенцу, а Кася приедет однажды и увидит своих племянников. На кого они будут похожи? На Маржану или на Якуба? Или, может, на Касю?

Темнота в спальне загустела, налилась теплом, Кася под одеялом пригрелась, наконец, и заснула. И не снилось ей в этот раз ничего — ни полетов, ни птиц, ни убегающей вдаль дороги. И Богдан тоже не снился.

II

— Пойдем! — нудела Мила. — Микаш и Лиса наперегонки скакать будут! Кася, пожалуйста, пойдем со мной!

Второй день свадьбы пролетел быстро, Кася моргнуть не успела. Ноги ныли от беготни. Во рту был привкус печеных яблок и меда, от рук пахло тестом для пряников — она все утро помогала Ясне, стряпала, готовила, отмывала посуду. Сама вызвалась.

Касе не хотелось идти праздновать. Ей хотелось побыть с сестрой наедине. А так, когда вокруг гудел пир, когда все стремились поймать взгляд Маржаны, схватить за руку, подшутить, обнять, дать совет или подарить что-то на счастье — так Касе казалось, что весь мир ворует у нее сестру, и Кася злилась. На Маржану злилась, на матушку, а больше всего злилась на Якуба, видеть его не желала.

Ясна видела ее ярость, терпела и не мешала, а когда Кася плакала украдкой, вытирая слезы рукой, Ясна делала вид, что ничего не заметила.

— Опять у тебя нос в муке, Касенька, — качала она головой. — Вот, возьми тряпицу, вытрись.

Но потом, ближе к вечеру, злость отпустила. Осталась только беспокойство: Касе казалось, что душу ее царапает коготочками крошечный зверек, кусается, пищит, а вырваться не может. И Кася не может понять, откуда беспокойство взялось. То ли устала она — от людей, от песен, от беготни. Или это потому что небо то хмурилось, клубились маленькие тучки, накрапывало мелко-мелко, то вдруг снова сияло яркое солнце? Или потому что впереди была неизвестность и Кася чувствовала ее остро и боялась ее?

И когда Мила начала дергать ее за рукав, ныть и просить пойти с ней посмотреть, как будут парни друг за другом гоняться, Кася вдруг взяла — и согласилась, хотя вчера еще никуда не пошла бы. Из гостей все равно остались старики, молодежь разбрелась — кто к реке, кто в лес, кто просто по улицам.

Пахло в воздухе дымом, дождем и мокрой древесиной. Поздние цветы, осенние, яркие, лезли из-за заборов. Медленно занимался закат, таяли в нем облака, ветер был свеж и почти холоден. Река волновалась, шла рябью, белыми барашками. Лодки раскачивались и бились друг о друга бортами.

— Буря ночью будет, — сказала Агнеша, кутаясь в накидку.

Ее брат Кутжа шел за ними. Молчаливый и уже почти взрослый, он как будто стеснялся трех девчонок, за которыми должен был присматривать. Кутжа сутулился, как все высокие и слишком худые люди, и красивым не считался. То ли дело их старший, Глеб! Тот самый, который сапог одалживал на гадание и подарки дарил. Да и младший из трех, Бася, красавцем рос.

— Ясна говорит, скоро дожди пойдут, — сказала Мила.

Кася не сказала ничего.

— Пойдут дожди — развезет дороги. И все, закончатся в Старореченске чужаки, — усмехнулась Агнеша. — До зимы, пока снег не ляжет.

— А правда, что война? — спросила Мила и втянула голову в плечи.

— Где? — спросила Агнеша.

— В приграничье. Я вчера услышала, пока эти за столом сидели. Ну, эти, — Мила кивнула, указывая подбородком вперед, туда, куда они шли. — Щука и его сынки.

Кутжа кашлянул. Кася вздрогнула. И подумала: правда что ли — сынки? Или просто назвались так? Она-то к ним вчера не лезла.

— Меньше слушай, что болтают, — сказал Кутжа. — Молва из искорки пожар раздувает.

— А что? — Агнеша остановилась и посмотрела на брата, заломив бровь. — Есть, о чем болтать?