Он вздохнул. Кася думала, что скажет сейчас — не твоего ума дело, девица, о войне рассуждать. Да и не видел никто из них войны. Грохотала однажды вдалеке, как гроза, но до города не дошла, замерла, истаяла где-то там, за лесами и реками. Дотянулась лишь голодом, и бездомных через Старореченск в тот год шло много. Кася маленькая была, не помнила почти ничего.

Кутжа не стал отмалчиваться:

— Слухи ходят, — сказал он, — что к северу Полесска лихих людей много стало. Грабят и режут, а тамошний князь, Мстислав вроде, молод и тому разбою потакает, — Кутжа презрительно сощурился и сплюнул. — Чуть ли не с него живет, а народ страдает. Вот и идет туда Щука помогать порядок наводить. Разбойник едет присмирить разбойников.

Он хотел что-то еще сказать, воздуху в грудь набрал, но замолчал, поджав губы.

— А что же они, сами не справятся, в Полесске-то то? — спросила Мила осторожно.

— А поди их разбери, — Кутжа повел плечом. — Не знаю я. Я ж сам там не был.

Они прошли еще немного молча, смущенные этим разговором. Агнеша попыталась затянуть что-то про осенние ярмарки, про дожди, но остальные поежились и беседу не подхватили.

— Я вот что думаю, — сказал Кутжа, остановившись, будто устал.

— Что?

— Расхотел смотреть на скачки?

— Да нет, — он махнул рукой, обвел их взглядом, решая, говорить или нет трем несмышленым девкам, что у него на душе. — Я думаю, они просто ограбить его хотят. Мстислава этого. Что зарвался он, заигрался с властью, и теперь на него все накинутся и на части растащат то, что он сам награбить успел. Землю поделят меж теми, кому надо, а Щука со своими золото унесет.

Голос его сломался, высох, последние слова прозвучали шелестящим шепотом, и Кутжа замолчал.

— Да что я с вами тут… — пробормотал он, глядя на притихших, напуганных девушек. — Идемте быстрее, самое веселье пропустим.

Щукинские остановились в подворье у самой границы города, с выходом к реке. Отсюда уходила к северу большая дорога, та, по которой от Старореченска можно было добраться до Торжка или, если свернуть на запад, попасть в Полесские земли.

Деревянные мостки закончились. Земля под ногами была влажной и скользкой. И на широкой дороге тоже блестели мелкие лужицы. Воздух был свеж после дождя, темнота опускалась мягко, умытое небо сияло.

На подворье веселились, горело много огней. На крыльце сидели музыканты, отдыхали и курили трубки, а за ними, из открытой двери, из закопченной глубины тянуло пролитым вином, людским потом, чесноком и рыбой, едким темным дымом, оставляющим черную копоть, если стоять рядом с ним. Пели там другие песни, смеялись иначе, громко и зло, бились о деревянный стол засаленные карты, звенели монеты, взвизгивали женщины, то ли радостно, то ли от боли, не разберешь.

Касе не нравилось здесь, она жалась к Кутже, держала Милу за руку, смотрела по сторонам.

Микаш с Лисой стояли во дворе, у коновязи. Они не спорили, наоборот — держались, как старые друзья. Был здесь Глеб, были парни, которые приехали с Якубом, был Красавица и вчерашние гости. И девушки тоже были, разные, знакомые и нет. Кася с удивлением разглядела Василинку в новом платке — она жалась к Красавице, прикрывала рот ладонью, когда он говорил ей что-то, позволяла себя тискать.

— Так вот, куда она пропадала, — пробормотала Мила, щурясь.

У Каси в горле как ледяной комок появился. Она сглотнула, но комок не исчез.

— Да, вот здесь она пропадала, — сказала Агнеша, приподняв брови.

Голос ее звучал холодно и спокойно.

— А родители знают? — жарко спросила Мила.

Было видно, как рвались из нее слова, гневные и злые. Не потому что хотела она Василинку унизить, а потому что боялась за нее.

Агнеша цыкнула на Милу, но на все вопросы отмахнулась — может, не знала ничего, может, не хотела говорить. Может, с самого начала хранила все в себе, переживала, но сделать ничего не могла, потому и смотрела на подругу сейчас с показным равнодушием.

Микаш подошел к ним, он не был пьян, но глаза сверкали лихим блеском.

Кася вспомнила арбалет и яблоки, огляделась, ожидая увидеть толпу, прилипшую к забору, вставшую по обеим сторонам от дороги, но не было никого. То ли дождь выгнал людей с улиц, то ли скачки наперегонки не были так занятны, как смертоубийство.

— Что, дал покататься? — спросила Мила.

Микаш улыбнулся во всю ширь.

Довольный такой, веселый.

Он нравился Касе, она даже подумала разок, что если бы Микаш ее позвал замуж — она бы пошла. И к сестре ближе, и человек добрый, видно по нему.

— Вот сейчас проверим, у кого лошади резвее, — сказал Микаш.

Когда они встали рядом — конь под Лисой стоял спокойно, под Микашем приплясывал, волновался — двор притих. Музыканты все еще сидели на крыльце, курительные трубки сияли в сгустившихся сумерках, как хищные огненные глаза. Небо было низким, на западе сквозь облачную мглу проступала кровавая полоса.

Раздалось резкое “Пошел!” Микаша, рядом с ним — “Алга!” Лисы.

Брызнула грязь, дождевая водица, копыта затопали, рванул ветер — Кася почувствовала его дыхание на щеках, жар больших лошадиных тел, терпкий животный запах.

Она замерла, глядя, как отдаляются всадники, как они превращаются в темные пятнышки, теряются вдалеке. Топот стихал. Вокруг стояла тишина, только внутри, в самом подворье смеялись и говорили.

— Как бы головы не свернули оба, — ахнула женщина рядом.

— Тю! Не свернут! — ответили ей.

— Вон, дорогу развезло, поскользнется — ноги переломает!

— Да что ты наговариваешь, дурная! — прошипел кто-то и сплюнул на землю.

Женщина замолчала.

Кася всматривалась в темнеющую даль, ждала, когда снова покажутся крошечные всадники, вслушивалась, не раздастся ли топот. Ветер нес в себе другие звуки: лай собак, блеянье коз, россыпь неразборчивых разговоров. Ветер доносил запах дыма — в полях жгли все ненужное, отслужившее, запах застоявшейся воды, подгнившего дерева, мокрого сена, хлева, размокшей грязи. На небе за облаками начали зажигаться звезды.

Всадники возвращались.

Кася вздрогнула, когда почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, близко, ближе, чем подхожил Кутжа. Она повернула голову и воздух вышибло из груди.

— Богдан.

Он стоял рядом, от него пахло хмелем, дымом, табаком, он был теплый, нет — горячий, как стенка у очага. Он смотрел на Касю, склонив голову, на голове была шапка, новая, а кафтан был старый.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — тихо сказал Богдан.

Смеялся над ней, дразнил.

Касе хотелось вскочить и ударить его кулаком в грудь. Хотелось кинуться на шею. Хотелось сбежать подальше, стать холодной, как Маржана, гордо вскинуть подбородок, смерить взглядом, таким, чтобы все веселье сбивал, всю спесь.

— Ты тут, значит? — сказала она — тоже тихо.

— Я тут. Значит.

Они замолчали.

Всадники становились больше и больше, слышался топот, кто-то один отставал.

Все смотрели на дорогу, ждали. Никому до Каси дела не было.

Никому — кроме того, кто рядом стоял.

— Кася.

— Что?

Он наклонился, близко-близко, к самому уху:

— Я уеду со Щукой, — сказал Богдан.

Кася вздрогнула, когда его дыхание коснулось кожи. Мурашки побежали по спине, губы задергались.

— Третьего дня до рассвета мы снимемся и уедем.

Всадники ближе, видно, что у первого — мелкие косы, они вьются в воздухе, как многохвостая плеть.

— Приходи на мост, Кася, к ручью, — шепнул Богдан. — Хочешь увидеть меня, попрощаться — приходи на то место, где мы…

— Едут!

— Третьего дня. До рассвета. Я буду ждать, пока колокола не прозвонят, а потом уйду. Придешь? — он положил Касе руку на плечо.

Она дернулась, сбросила тяжелую, горячую ладонь. В сердце что-то дрогнуло от этого, заныло больно.

— Кася. Придешь? — еще тише спросил он.

Она кивнула, прикусив губу.

Богдан отошел на шаг, в тень, в сумерки, исчез, а Кася застыла и слезы, которые ей хотелось выплакать, тоже застыли.