— Кто там? Муха, фу!

Из сеней вышла женщина в наброшенном поверх платья поношенном мужском кафтане. Кася видела ее впервые, но черная Муха радостно вилась у ее ног, пока женщина шла к воротцам, что сомнений не было — хозяйка, Оксана. Богданова матушка.

Она смотрела на Касю, пока Ясна здоровалась и представлялась — у самой Каси язык как отнялся, и слова в голове перепутались. Что же такое? Что говорить? Извиняться? В ноги кланяться? Или с достоинством пройти в дом и сделать вид, что она не с извинениями пришла, а как благодетельница?

Глаза у Оксаны были выцветшие, как зимнее небо в пасмурный день. Равнодушные. Только морщинки вокруг них разбегались печальным узором.

— Ты, что ли, моему сыну шрам оставила? — спросила она сухо.

— Я…

Ответ вылетел из Касиного рта с облачком пара.

— Ну, проходи, раз ты, — Оксана кривовато усмехнулась и открыла воротца.

Муха ткнулась носом в Касины юбки, поворчала на Ясну, проводила их до крыльца и убежала охотиться за воробьями.

В доме было сумрачно, чисто и пахло травяным отваром, свечным воском и маслом. Горела у икон лампадка, шло тепло от печи. На полатях кто-то возился: Кася подняла взгляд и увидела три пары блестящих глаз, которые рассматривали ее с испугом и любопытством.

Богдановы сестры. Прячутся.

Как зайчата, которых отцовский работник однажды принес в охотничьем мешке, чтобы показать хозяйским дочкам. Те тоже жались друг к другу, дрожали, шевелили смешно мордами, прядали ушами. Было их жалко очень.

Оксана шикнула на дочерей, велела спуститься и помочь, а Касе указала на угол лавки у стола.

— Садись.

Не было в ее голосе недовольства, только усталость.

— Тут матушка передала, — сказала Кася и выставила перед собой корзину, которую забрала у Ясны.

— Спасибо госпоже Софье, — Оксана приняла корзину и поставила на стол. — За угощение и за заботу.

Девочка лет десяти вилась вокруг, как недавно вилась Муха, гремела посудой, шипела на тяжелый чайник, который достала из печи. Другая девочка, еще младше, выкладывала из корзины все, что там было: мед, сладости, чай в жестяной банке, свежий хлеб.

Третья все еще сидела наверху и смотрела на Касю испуганно, будто бы та пришла, чтобы ее украсть.

Оксана тяжело опустилась за стол.

— Богданушка скоро придет, — сказала она с теплом в голосе. — Ты дождись. Ты же с ним поговорить пришла?

Кася сжала в кулаке край юбки.

— Да, — сказала она. — Мне очень жаль…

— Ой, жаль ей, — Оксана махнула рукой. — Сам дурак, раз под забором подслушивал. Что, думала, он просто мимо шел? Что вашего хихиканья не слышал? Небось, хотел на красивых девок посмотреть или запугать, вот и поплатился.

Она покачала головой и сделала дочерям знак. Через минуту перед Касей и Ясной стояли кружки с горячим брусничным напитком и тарелка с подсохшим, но вкусным пирогом.

— Спасибо, хозяюшка, — сказала Ясна и тихоньку толкнула Касю локтем в бок.

Было неловко: о чем говорить с матушкой парня, которому ты разбила бровь?

В дом зашел мальчишка, поставил ведро с водой, увидел Касю, поздоровался — и снова исчез, оставив после себя холодок, занесенный с улицы.

— Это мой младший, — сказала Оксана. — Сенечка.

И снова повисло молчание, тяжелое, как пар в растопленной бане. Неприятное молчание, которое хотелось стряхнуть.

Ясна пила чай и расхваливала пирог. Неискренне хвалила, но многословно. Кася чувствовала, что Ясне тут не нравится, знала, что она тут только потому, что госпожа Софья попросила приглядеть за младшенькой.

Кася бывала в гостях у подруг, вместе с Милой ходила вечерять к Агнеше, водила добрую дружбу с другими девицами, знала их матерей, а те знали ее и привечали, почти как родную дочь. Оксану она видела впервые. Оксана была старше, была вдовой, жила на отшибе в скромном, скудно обставленном доме.

Кружки были красивые, с узорами, и кувшин на столе стоял хорошей работы. Кася вспомнила, что матушка говорила про отца Богдана: тот занимался посудой и прочей утварью.

Будет ли правильно похвалить? Или не стоит, не надо ранить Оксану напоминанием о том, что ее семья осиротела?

Как же сложно!

— Муж мой был с золотыми руками, — сказала Оксана, глядя куда-то в сторону. Ее дочь, хлопотавшая у печи, вдруг притихла. — Все, что здесь видишь, Яночек делал. И горшки, и ковши, и ставни. В больших домах работал, уедет, бывало, на месяц, а потом вернется, веселый, с подарочками. Жаль, Богданушка в него этим не пошел. Работящий, трудолюбивый, но не слушаются его глина и дерево так, как отца.

Щеки Каси обдало жаром. В горле встал ком — и хочется что-то сказать, и не можется. И что тут сказать?

— В Торжке у господ сани Ян делал.

Голос Ясны подхватил разговор — и повел его.

— Красивые, расписные, бархатами обитые. Госпожа Софья каталась, когда к своим ездила в том месяце.

Они вдвоем обсудили сани, Торжок и зимние ярмарки, потом — зимние походы за клюквой, осенние — за грибами. Оксана дочерей и младшего сына отправляла, сама далеко ходить не любила, не до того.

Кася сидела между ними, краснела, робела, мяла в кулаке юбку. Время тянулось медленно, как осенняя дорога по полям: едешь-едешь, а вокруг только пустое серое небо и промокшая земля. Хотелось уйти, но нужно было дождаться Богдана — извиниться, как просила матушка. Посмотреть на него при свете дня Кася тоже хотела: Староречье — город маленький, все собаки друг друга знают. Должны были где-то встретиться, хоть слышать друг о друге. Но будто бы не было никакого Богдана до позавчерашнего вечера.

Старшая из Оксаниных дочерей накинула отцовский кафтан и вышла за дверь — пошла за водой. В дом пробралась пестрая кошка, по-зимнему пушистая, маленькая, круглая. Она ткнулась Касе в колени, мяукнула жалобно.

— Вот пришла, будь ты неладна, — Оксана покачала головой и встала. Ворчала она беззлобно. — Прибилась ко двору. Пойдем, пойдем, покормлю! Не все ж тебе мышей жрать!

Ясна фыркнула, она кошек не любила.

Кася отвлеклась на кошку, на возню с ней, и не заметила, как дверь открылась еще раз. Или, может, подумала, что вернулась девочка, или Сеня, или просто устала уже ждать, в общем — с уличным холодом, с запахом дыма и хлева появился Богдан.

— Ой, — сказала Кася и подскочила бы, если бы Ясна не дернула ее за руку.

Сиди, Катаржина, сиди на месте, глаза в пол опусти, как девице положено, спину держи прямо. Не твоего полета птица в дом залетела, не с одного поля вы ягоды, нечего подскакивать, прощения просишь — и то лишь потому, что пролила чужую кровь по детской своей глупости.

Кася расправила плечи и положила ладони на стол.

— Ну, здравствуй, невестушка, — сказал Богдан весело.

Ясна посмотрела на него зло, но промолчала.

Кася тоже молчала, как воды в рот набрала. Могла бы встать, помочь Оксане накрыть на стол, но та не предлагала. Только спросила, будет ли Кася обедать — а у Каси кусок в горло не лез. Даже пирог она ела только затем, чтобы не сидеть за столом просто так.

Была бы на ее месте Маржана — вот та бы быстро со всем разобралась, разложила по полочкам, разъяснила, что к чему. Рядом с Маржаной люди робели сами, ее слушали, как взрослую.

Мила сияла бы, как солнышко, смеялась бы серебристо, и у всех на душе было бы тепло. Она это умела — сгладить, где остро, смягчить, если жестко, осадить, если подошли слишком близко.

Вот им легко, думала Кася, а мне бы знать, что делать? Что говорить? Как говорить?

Богдан сидел напротив, ел горячую грибную похлебку, посмеивался над тем, как его сестры пеленали кошку, и поглядывал на Касю. Хитро поглядывал, щурился. Вокруг правого его глаза растекся синяк, а бровь рассеклась красным, грубым шрамом. Он потом останется, срастется кожа — но будет белая полоса. Будет у Богдана разбойничий взгляд, лихой, а все она, Кася, виновата.

— Матушка хорошие пироги готовит, — сказал он, глядя, как гостья робко берет еще один кусок из миски.