— Ночь уже глубока, — сказал он и махнул рукой в сторону. — Вон, поляна хорошая. Наберем еловых веток, спать ляжем, а ты подумаешь, сильно ли ты свою девку любишь. В ночной тьме-то все другим кажется.

Огня они не жгли, легли спать прямо так. Парень долго лежал, ворочался на еловых ветках, они сквозь рубаху кололи бока. Казалось парню, что звезды над головой кружатся, да смеется кто-то глухо, по-недоброму, и говорит почти на ухо:

— Чтобы где-то прибыло, надо, чтобы где-то убыло. Чтобы у девицы в груди сердце живое забилось, значит, надо, чтобы кто-то без сердца остался. Чье сердце готов отдать? Или не так сильно девку свою любишь?

Понял парень, кого встретил — самого черта. И страшно было, и горько. От черта, раз попался ему, не сбежишь. Будет соблазнять, голову морочить, прицепится накрепко.

— А раз не любишь, — сказал черт. — Так зачем по свету таскался, сапоги изнашивал? Зачем к людям приставал?

— Люблю, — сказал парень твердо.

— Ну, так решай, — рассмеялся черт. — Времени до рассвета мало осталось.

И звезды, меркнущие уже, рассмеялись тоже.

Задумался парень крепко. Чье сердце любимой отдать? У отца ее забрать? У матери? У сестер, у брата, у ребенка чужого? Грех тогда на душу ляжет тяжелый, до конца жизни будет парень мучиться, да и после — тоже. А если не отдавать ничье? Тогда, понял парень, черт не отвяжется, будет ходить за ним, во снах вот так вот шептать, что зря он год потратил, зря пообещал старикам помочь, зря сапоги истоптал, да и сам зря на свете живет. Ворочался парень, ворочался, то засыпал, то просыпался, чувствовал — черт рядом сидит и ждет.

И тогда он понял и сказал:

— Вот свое и отдам!

Черт рассмеялся снова, громко, аж лес вокруг задрожал и зашелестел, с елок иглы попадали.

— Эх, парень, хорошо ты придумал! Хитро! — сказал он. — Называл бы кого другого — я бы тебя сразу и забрал. Но раз так, будь по-твоему: шесть лет еще по свету походишь, поживешь рядом с женой, душа к душе, сердце одно на двоих! — и снова от смеха все вокруг вздрогнуло. Совы в ночи ухнули испуганно и воронье разлетелось во все стороны. — А на седьмой я тебя заберу!

И исчез.

Проснулся парень — а вокруг него поле знакомое, и день уже ясный, роса высохла. Дошел он до дома своей невесты, а там она — живая, смеется и плачет, и родители ее от радости в слезы, и все вокруг чуду дивятся. Появилось у девки сердце — стала она краше, чем была! Песни поет, улыбается.

Отец ее выполнил обещание: отдал руку дочери парню, построил им дом. Справили свадьбу — веселую и громкую. Стали жить вместе, и правда — душа в душу, детей народили троих, ждали четвертого.

Но парень не забыл ничего: радовался и жене, и детям, но помнил, что шесть лет той радости ему отведено. Жене он ничего не сказал.

Годы шли, дети росли, и вот пришло время черту явиться. Ходит парень сам не свой, не улыбается. Чувствует — будто бы краски все поблекли, ни радости нет, ни печали. На дудке играть перестал, не выходит у него песня, да и прочее не получается. И в груди стало холодно — будто отморозилось все, занемело, как пальцы зимой. И вот раз ночью лежит он, рядом жена спит, а ему не спится — думы думаются, мысли вертятся, мерещится всякое в избе.

Раздался стук в дверь — жена не проснулась.

Понял парень, что за ним пришел ночной гость. Делать нечего — встал он, открыл дверь. За ней и правда черт стоит: черный-черный, шапка на лоб надвинута, за спиной у него звезды в небе мерцают, хохочут, месяц улыбается недобро. А парню не страшно, не грустно — все равно.

— Пришел я, дружочек, — сказал черт. — Час твой пробил.

— Ну так забирай, — сказал парень.

Черт его и забрал.

Проснулась жена утром — а рядом муж мертвый, и так горько ей стало, что сердце в ее груди разбилось и замерло.

I

Пролетели Святки, прошли самые трескучие морозы. Случилась оттепель — короткая и яркая. Нависли после нее на скатах крыш острые сосульки. Дни стали длиннее, вьюги — злее, на поле за городом, говорят, видели волков.

Кася любила зиму, любила морозное звездное небо, дым над крышами, идущий прямехонько вверх, чтобы тонкий серпик месяца над лесом серебрился, чтобы веселые игры и угощение. Чтобы гулять на холоде, таком сильном, что рот замерзает, а потом греться у печи и слушать матушкины рассказы или сплетни, которые, как сорока, таскала Мила.

Но сейчас самое лютое время года настало, самое тоскливое. От зимы уже устаешь, а до весны еще долго, дразнится она, но не приходит.

Все, казалось, замерло, замерзло, как вода в ручье. Гулять не выйдешь — зябко, неуютно. Ходят люди Старореченске друг к другу в гости, носят друг другу новости, только новости те — что вчерашний пирог, уже подсохли, да и не вкусно. Собираются девки у Агнеши дома, несут рукоделие, а Кася с ними — лентами вышивает, учится. Лают собаки — и тоже глухо, будто ленятся, ворчат больше на случайных прохожих.

Вязкое время, печальное время, усталое. И снег уже не снег, а колкая крошка. И ждешь уже, ждешь, когда же он растает.

Про Богдана Кася не забыла, но думала о нем не так уж много. Кто-то хотел разок ее поддеть, пошутить про суженого, но Мила подружку-нахалку на место поставила так, что никто больше и не заикался про жениха и невесту. Оксану Кася видела на торговой площади, та ходила с двумя дочерьми, покупала что-то, а вот Богдан не появлялся.

Не было его на вечерах, когда молодежь собиралась в избе одной из вдов.

Ни разу не встретила Кася его на улицах.

Не был он приятелем Агнешиного брата, или братьев Василинки, вроде и слышал кто о нем — а сказать толком ничего не мог. Неприметный такой парень, неуловимый почти, и правда — не Касиного круга. Может, работает где, мало ли работы в округе? Вот и нет времени на гуляния, посиделки и прочую ерунду.

Все это, и гадание, и разбитая бровь, и Касины извинения — стало забавной историей, о которой и домашние купца Томаша вспоминали редко.

Сам Томаш, когда ему рассказали, покачал головой, погладил бороду и сказал:

— Все правильно, дочка, сделала.

И больше ничего о Богдане не говорил.

Томаш ждал сватов к Маржане, и то были люди из большого города, важные люди, богатые. Раз уж не дал Томашу господь сына, задумал он отдать старшую дочь за сметливого, хваткого в делах и честного парня, вырастить себе наследника, передать дело в надежные руки.

Мила приставала к Маржане, расскажи да расскажи, что за жених, Кася тоже прислушивалась, приглядывалась к старшей сестре, но та хранила вид таинственный и почти надменный.

— Разве положено честной невесте жениха до сватовства видеть? — сказала она однажды с полуулыбкой.

Они сидели в матушкиной горнице за вышивкой, готовили пасхальное убранство в подарок храму.

— А то, полгорода такие! — Мила уперла руки в бока. — Сама же знаешь, парень и девушка сами сговорятся и потом уже парень сватов шлет.

Маржана хмыкнула и стала перебирать стеклянные бусины. Из россыпи на белоснежном блюдце она вытаскивала ярко-синие, округлые, следила за тем, чтобы не было среди них кривых, испорченных.

— Так мой суженый в другом городе живет, — сказала она. — Батюшка сам с ним договаривался еще до Святок, когда они ездили к матушкиной родне. Вот приедут сватать — и посмотрим, каков он!

Мила надулась. Она, да и Кася тоже, обе понимали, что Маржана что-то знает, только не хочет говорить. То ли сомневалась еще, то ли решение, принятое по уму, все же противоречило сердечной приязни, то ли просил отец ее до поры ничего не рассказывать.

— Неужели боишься сглазить? — хитро спросила Мила.

— Боюсь, — ответила Маржана, сосредоточенно нанизывая бусины на иглу. — Ужасно боюсь. А вдруг сговора не будет? Напридумываем тут статного красавчика, а он низкий и косой. И ходит, как дед, ногами шаркает, — она говорила намеренно спокойно, почти важно, Мила прыснула и прикрыла рот ладонью: Ясна сидела за дверью на лавке, чинила что-то и ворчала, когда хозяйские дочери вдруг начинали слишком громко смеяться или злословить. — Как старик Рыца.