Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.

Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.

— Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, — сказал домовой. — Хватит валяться, бока болеть будут!

Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.

В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.

Кася спустилась вниз, проверила печь — нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?

— Снаружи твой помощничек, снаружи, — промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. — Двор сторожи-и-ит.

Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.

Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было — как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.

После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:

— Разбуди до заката! — и заснула, задремала, неглубоко и без снов.

Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.

Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:

— Просыпайся, Катаржина.

Кася открыла глаза.

Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!

И теплый — аж с крыши закапало.

— О, Кася, — сказал Демьян.

Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот — три на снег. Стайка птиц — синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей — упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.

— Птичек мне распугала, злая девка, — покачал головой Демьян.

Глаза его при этом были встревоженные такие.

— Прости, — сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. — За водой со мной сходишь?

— Никак очнулась? — оскалился Демьян. — Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!

Кася не знала, шутит он — или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями — о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.

Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось — сил у нее прибавилось.

— Сама зачерпнешь? — спросил Демьян.

— Зачерпну! — ответила Кася.

Хоть немного — но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.

С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось — паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.

Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.

Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?

Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась — голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови — бум! бум! бум!

Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул — и наощупь искал, за что схватиться. Миг — и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется — вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги — бледные, тонкие, будто костлявые — в воде оставила.

Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.

— Ты кто? — выдохнула она.

Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.

— Я — Осока.

Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее — дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.

Русалка руку в воду — и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.

— Твой? — спросила она Касю.

— Был мой, — ответила та.

Позади подвывал и рычал Демьян.

— Теперь мой, — сказала русалка. — Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.

Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала — вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.

Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:

— Ты же спать должна на дне.

— А здесь течение быстрое, — ответила та и провела гребнем по волосам. — Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.

— А не съешь меня? — сощурилась Кася.

— Тебя — нет, — ответила русалка. — А мужик придет — утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.

В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.

Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.

— Садись, Катаржина, — сказала Смерть.

Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень — кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках — а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.

— Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, — раздался голос Смерти. — Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.

Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить — ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.

А Смерть сказала еще:

— Последнюю ночь работаешь. Если постараешься — разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.

— Хорошо, — ответила Кася. И добавила: — Спасибо, госпожа моя.

Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то — или другое, третьего уже не дано.

Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала — Кася выдохнула — сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:

— Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.

Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…

Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.

Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.