Никого не было.

Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела — выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там — за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.

Скрипнула дверь.

Клюка стукнула об пол.

— Тьфу ты, Кася! — проворчала Смерть. — Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!

Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.

— Простите меня, госпожа моя, — сказала она — и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. — Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.

Так не страшно!

— Веселее ей, — снова проворчала смерть, скидывая шаль.

Ту сразу подхватили невидимые руки и унесли куда-то.

— Ладно, что с тобой делать, дурная девка, — Смерть махнула рукой. — Пой, раз поется. А я послушаю.

Она стукнула клюкой — на столе появилось блюдо с кровавым куском мяса.

У Каси горло сжалось. Тяжело петь, когда заставляют, а не когда оно по сердцу! Но ничего не поделать было. Кася из вредности вспомнила самую грустную, самую нежную песню, которую знала — о девице, которая навела тоску на предавшего ее парня, сотворила злое колдовство, и оба они иссохли — и запела ее тихонько. Вредность против нее самой обернулась: Касе грустно стало, аж носом зашмыгала, но петь не перестала.

А потом раз — и вместе с песней закончились волосы, допрялась нитка, замолчали вместе и Кася, и веретено.

Смерть положила на блюдо обглоданную косточку, обернулась к Касе — рот и подбородок были красным перемазаны все.

— Что же, Катаржина, молодец. Закончила работу. Спрашивай, о чем хотела, и отпущу тебя.

— Расскажи мне, госпожа моя, — сказала Кася. — Как Мстишу от Волчка отделить.

Смерть наклонила голову:

— Что же не про любимого своего спросишь, как похоронить его, чтобы упокоился?

— То я у колдуна спрошу, он знать должен, — сказала Кася.

Смерть сощурила слепые глаза, улыбнулась, кровавые зубы показала:

— Он зна-а-ает, знает, — протянула она довольно. — Молодец, не стала напрасное спрашивать. Волчка от человека отделить можно, — сказала Смерть. — Ножом особым. Такой нож один кузнец когда-то на спор с чертом выковал, сделал его из железа, которое с небес на землю падает. Ножик этот все, что угодно, от чего другого отрезать может: может руку от тела отмахнуть, а может — и душу. Может — тоску из сердца вырезать, может — любовь. Главное — знать, как резать.

— Хороший нож, — сказала Кася. — Полезный в хозяйстве.

Смерть расхохоталась.

— Очень, Катаржина, очень полезный! Только не всякий с ним справится, тут рука твердая нужна и холодный разум. А еще ножик этот тупится быстро — один раз поможет, второй — справится, на третий — все, затупится, может и хозяина порезать. Точить надо будет.

— А как? — спросила Кася.

— К мастеру идти.

— А мастер где?

Смерть еще шире улыбнулась — почти до самых ушей кончики губ дотянулись, страшно!

— А мастер тот — у меня живет, Кася.

— Значит, и нож у тебя? — спросила Кася. И добавила: — Госпожа моя.

— Нет, Кася, не у меня. В мире живых где-то прячется. Последний, у кого он был, его в реку выкинул, а никто больше и не искал. Но что-то много ты вопросов задаешь, дева, — Смерть перестала улыбаться. — Я только на один ответить обещала, а вон уже — все тебе рассказала, что могла. Давай, отправляйся к себе, раз работу закончила. А я сделаю то, что обещала. Третьего дня жди — приведу к тебе Волчка.

Кася открыла рот, хотела спросить: а что же так быстро? Хотела сказать: а что же мне делать? Еще много чего хотела, но не успела: моргнула — и проснулась в темной, тихой избе.

Только услышала уже на границе сна:

— Рот на замок закрой, ключ в море выброси. Что видела, о чем узнала — о том молчи!

Внизу на лавке спал Тонда, Кася слышала, как он дышит и тихонько похрапывает. От печи шло уютное тепло и пахло — воском, травами и домом, чистым, живым домом, и так от этого хорошо было, что Кася полежала еще в темноте, свернувшись под одеялом.

А потом спустилась вниз, шепнула домовому, что сейчас вернется, и, накинув тулуп, выскочила за дверь.

Демьян, конечно, за ней увязался. Он был псом: псом лежал на крыльце, свернувшись в клубок, только уши торчали, псом за Касей бежал, играл, большими лапами снег раскидывал. Лаял звонко на звезды, а звезды мерцали, качались, молчали, за них Демьяну ветер отвечал — выл где-то над лесом, песню пел.

Колдовское было время, долгая зимняя ночь: до рассвета еще далеко, мир темнотой полон и тих. Звездная бездна над головой раскинулась, да глаза чертовы горят — вот и весь свет в мире, нет другого. Касе вроде и страшно было, но и хорошо отчего-то, будто темнота эта, тишина нелюдская близка ей оказалась.

Ведьма она теперь! Ведьма! Никуда от этого не сбежать, не деться — только принять и, приняв, поступать так, как сердце велит и душа просит. Не быть как Ждана, быть как…

Как кто?

Кася задумалась, остановилась отдышаться.

Впереди, в темноте, плескалась в полынье вода, отражались в ней звезды. Тумана не было, а звезды — были. Кася пробежала по мосткам, чуть не поскользнувшись — на них налип слой льда, пошел буграми — и упала на колени у самой кромки воды.

Ударилась — больно, но не вскрикнула, замерла, вслушиваясь в плеск, журчание, в ледяной шелест, во все звуки, которыми жила вода.

Демьян замер на берегу, обернулся мальчишкой:

— Хозяйка! — крикнул он, и как же неправильно, дико звучал человеческий голос в этой предрассветной темноте мира! — Хозяйка! Ты чего? Топиться опять вздумала?!

Кася махнула ему рукой, мол, нет, не топиться.

Тумана не было, значит, Осока тоже не здесь. Может, к рассвету поднимется над водой молочная дымка, заклубится, и тогда приплывет русалка, сядет на мостки, будет волосы чесать. Но Кася мерзла, аж зубы застучали. Ждать не хотелось.

— Осока! — позвала она, наклонившись над водой. — Осока, это я! Дело есть!

— Еще хуже! — крикнул Демьян с берега. — Утащит тебя под лед — не буду спасать! Ишь, с нечистью дела водить вздумала!

— А сам будто не нечисть! — огрызнулась Кася.

— Я — другое дело…

Он не договорил. Вода плеснула, набежала волной, захлестнула доски, промочила штаны на Касиных коленях. Осока вынырнула до пояса, руки перед собой на досках сложила. Тело ее белело мертвенно в темноте, глаза сверкали зеленью, рот — черным провалом был.

— Чего тебе, живая ведьма? Зачем меня разбудила?

Кася отшатнулась — ей показалось, что сейчас схватят ее тонкие белые руки за горло, утащат вниз, в воду, под лед, как Демьян говорил, — и все. Была Кася живая ведьма — а станет мертвая.

— Прости, — прошептала Кася. — Помощь твоя нужна.

— Помощь? — сверкнули в темноте глаза. — А чего тебе нужно, живая ведьма?

— Нож хороший, — сказала Кася. — Тот, который из железа, с неба упавшего, выкован, и что угодно от чего угодно отрезать может. Мне сказали, его в реку выбросили — и он пропал. Прошу, Осока, — Кася сложила ладони, как при молитве. — Помоги, если знаешь, как найти его.

— А что мне дашь?

Кася выдохнула. Она боялась, что Осока откажется, скажет — много хочешь, ведьма. Или — что не знает о таком ноже и где его искать. Или запросит за помощь что-то, что Кася даст не сможет. Убить кого-то, к примеру, жертву ей принести.

Но что-то, может, ведьмовское чутье, подсказывало, что с этой нечистью торговаться можно — и даже нужно, и Кася решила торговаться.

— А гребня мало было? — спросила она.

Осока расхохоталась, ударила рукой по воде.

— Гребень ты сама в воду кинула, живая ведьма. Спасибо тебе, конечно, но этот ножик твой поискать еще надо, а то и у сестер выменять. Что у тебя есть на обмен?

Кася задумалась. Одежда? Нужна ли она русалке? Выходило, что не нужна. Ленту Кася сожгла, а украшений у нее с собой и не было, только крест — и тот слетел.