Было бы тут хорошо, уютно, тепло, если бы не чувство, что что-то не так. Стены деревянные росписью украшены, вроде птицы-звери сказочные и цветы, а как всмотришься — оскаленные рожи на тебя глядят. Вроде просторно: большая горница, стоит в ней только ткацкий станок, стол с лавками да пара сундуков, а кажется, что стены на тебя давят. Вроде и светло — и лампадки горят, и светец, а все равно кажется, что все расплывается, все тенями окутано.

На столе лежала скатерка серая.

— Садись, Катаржина, — велела Смерть и указала на лавку у стола.

Кася села осторожно, замерла, дышать боялась.

Смерть стукнула клюкой об пол, метнулась тень, появился на столе поднос, а на подносе — кровавый кусок мяса.

— Угощайся, Катаржина, — прохрипела Смерть и села напротив.

Кася посмотрела на это мясо, свежее, будто только забили корову, покачала головой:

— Благодарю, госпожа моя, но не хочу.

Она боялась, что сейчас ей скажут: как ты смеешь от угощения отказываться, Катаржина?

Но Смерть того не сказала. Она снова клюкой об пол ударила — и перед Касей появилось другое блюдо, поменьше, салфеткой накрытое.

— А так, Катаржина? Угостишься?

Кася сняла салфетку и медленно выдохнула. Рот слюной наполнился от того, что под салфеткой лежало: и перепел жареный, и грибы печеные в сливках, и хлеб свежий, ноздреватый, с ароматной хрустящей корочкой, и моченая клюква, и пирог рыбный… Кася вздохнула, сглотнула слюну.

— Нет, госпожа моя. Спасибо, но не голодна я.

Смерть откинула темные лохмотья с лица, посмотрела на Касю. Глаза у нее были белыми, как у Богуславы. Губы, изъеденные старческими морщинами, но все еще яркие, багровые почти, растянулись в улыбке, показались зубы.

Жемчуг, а не зубы!

Нет, у Смерти зубы были не ведьминскими, обычными, но крепкими и ровными, будто бы и не старуха перед Касей сидит, а молодая девушка.

— Пра-а-а-авильно, Кася, — протянула Смерть. — Пра-а-авильно.

И махнула рукой.

Тут же в нос ударил зловонный запах разложения и Кася чуть не отбросила от себя блюдо с угощением: все оно кишело червями, хлеб заплесневел, еда черной стала. Касю едва не вывернуло от этого.

Смерть стукнула клюкой — и блюдо убрали.

— Я все равно ужинать буду, — сказала Смерть и запустила костлявые пальцы в мясо. — А ты рассказывай, с чем пришла? О чем просить будешь?

— А откуда ты знаешь, госпожа моя, — спросила Кася. — Что я просить буду?

— Так вы все ко мне идете просить, когда с жизнью своей не справляетесь. Одни покоя просят, другие — помощи. Вот, как ты.

Она ела мясо, отрывая его кусками, кровь текла с пальцев, кровь капала на стол. Кровью окрасились губы, зубы, подбородок. Смерть ела — а Кася смотрела.

— За мной мертвец ходит, — сказала Кася. — Темное колдовство его в мире держит. Хочу, — сказала Кася. — Чтобы не просто отстал он, а упокоился.

— Ты же ведьма, Кася, — сказала Смерть, жуя кусок. — Чего сама не отвадишь? С мертвецом ходячим разговор простой: вниз лицом в могилу и железным штырем сквозь сердце. Накрепко это его к земле привяжет, будет вниз рыть, пока до чертей не докопается.

— Так человек же он, — сказала Кася. — Был человеком. Нет, не хочу так. Хочу, чтобы умер, упокоился. Душа чтобы освободилась.

— Любый твой, что ли? — усмехнулась Смерть.

Из уголка ее губ непрожеванное мясо свесилось. Касю снова едва не вывернуло.

— Любый… был.

Смерть помолчала, пожевала, стряхнула кровь с рук и снова клюкой стукнула.

Убрали мясо, поставили чашу с водой — руки омыть, и полотенце положили — вытереть.

Смерть руки вытерла, на белом полотне кровавые пятна расцвели, что маки.

— Любый, значит, был… Покоя ему хочешь… Что дашь мне за помощь и совет? — спросила она Касю.

— Не знаю, — растерялась Кася. — А что берешь?

— Могу жизнь забрать, могу волю, — Смерть пожала плечами. — Отдашь?

Кася вздрогнула.

— Нет.

— И правильно, — со старушечьим выдохом Смерть встала из-за стола и велела Касе тоже встать. — Пойдем, покажу кое-что.

Они подошли к ткацкому станку. На станке полотно лежало с дивным узором: и птицы там, и цветы, и кости, и черепа, и ветви весенние, и плоды, соком налитые, и звери дикие, и чего только нет. Луна и солнце, звезды и облака, реки и горы — весь мир в узоре заключен, вписан в него ловкой рукой мастерицы. Смотришь — и кажется, что летишь над землей высоко-высоко, все вокруг видишь.

Кася моргнула — все осталось на месте, не исчезло, как морок. Только узор на полотне простым стал: цветы, звери да птицы, синенькое что-то, беленькое, алое и зеленое. А все равно красивый, Кася таких красивых не видела!

Смерть хохотнула коротко и беззлобно, довольная тем, что ее работа нравится, и погладила полотно любовно, обвела узоры пальцами:

— Это, Кася, судьба. Тут и ты есть, и матушка твоя с батюшкой, другие люди. И дорожка твоя ко мне тоже. Не смотри, не разглядишь — маленькие вы слишком.

— Мне, Кася, дела нет ни до зла, ни до добра, ни до того, что вы там себе еще придумаете. Я узор на полотне плету, а в нем — судьбы людские, жизни их и все то, чем та жизнь полнилась. И это узор тот не исправить, как не переписать жизнь, его только продолжать можно. Что сделано — то сделано, что было — то было. Время вперед бежит, за ним не угнаться, от него — не спастись.

Кася разглядела на полотне трех волков, один другого страшнее: пасти скалятся, глаза злые, шерсть торчит, как иглы.

— И что же, — спросила Кася. — Как ты узор положишь — так и сложится жизнь?

Смерть хрипло рассмеялась.

— Нет, Кася, не так, — ответила она. — Наоборот. Вы жизнь свою живете, а я вот, — она указала рукой на полотно. — В узор ее укладываю. Кто красиво прожил — тот красивым цветком расцветет, кто пожадничал, бессмысленно жил — точкой в уголке останется. Вот волки бегут, видишь? Это Мстиши Волчка судьба. Слышала о таком?

— Слышала, — сказала Кася.

— Вот потому и слышала, что большой кусок он в челюстях сжал, не отпускает, подлец! — Смерть хрипло рассмеялась. — Но немного на судьбу повлиять можно. Стянуть правильно нити, подогнать узорчик, кому дорожку открыть, кому закрыть, кому — распутье, а там он сам выберет, куда пойдет.

Она обернулась, показывала ровные зубы в улыбке. Над верхней губой была бородавка, из которой торчали темные волоски пополам с седыми. Глаза Смерти по-прежнему были белы, но Касе казалось, что видят они все на свете: и ее помыслы, и ее душу, и все то, что Кася скрыть хотела бы.

— Чего ты смотришь на меня так? — нахмурилась Смерть. — Спросить что-то хочешь?

— Хочу, — сказала Кася. — Как же ты, слепая, полотно такое выткала? Работа же тонкая, тут острый глаз нужен!

— Вроде твоего что ли? — лукаво усмехнулась Смерть — страшной была та усмешка. — Ну так давай!

— Что? — охнула Кася.

— Как — что? Глаз мне свой дай, молодой, острый. Им, небось, лучше видно, как узор вести, чтобы ты с любым своим встретилась. Как звать-то его, беспокойного?

— Богданом, — выдохнула Кася.

— Богдан, значит, — довольно оскалилась Смерть и сощурилась, глядя на полотно. — Вижу-вижу, вон, по землям холодным бродит, пожрать чего ищет. Да не смотри ты! — прикрикнула она на Касю. — Тебе не разглядеть. Для того, чтобы такое разглядеть, уже мои глаза нужны.

— Как так? — растерялась Кася. — Я запуталась уже! Так глаза тебе отдать или не надо?!

Смерть рассмеялась.

— А вот так, Кася! Своим глазом одно увижу, свое, рабочее. Твоим — то, что ты видеть привыкла. Обоими — все то, что могла упустить, разгляжу. Не дергайся, девка, не навсегда прошу меняться. Ты поспишь пока, моим глазом на мир посмотришь, авось тоже чего разглядишь и надумаешь.

Она приблизила свое лицо к Касиному лицу, дохнуло гнилью, теплой прелью, ладаном и болезнью:

— Или что, Кася? Думала, я тебя по головке поглажу, в зад тебе дуну — и вот ты уже у могилки Богдана стоишь, слезки платочком смахиваешь, а он спит себе спокойно и даже когтями землю не царапает? Нет, так не бывает. За жизнь, смерть и любовь…