— Дорого платят, — сказала Кася. — Так что же? Это и есть плата — глаз мой тебе одолжить?

Голос Каси звучал так яростно, что она осеклась. Растерялась, разозлилась, думать забыла про вежливость и про то, чтобы Смерть госпожой называть.

— Это пока не плата, Кася. Это пока обмен. Плату я с тебя потом спрошу, когда видно будет, что спрашивать.

— Хорошо, — сказала Кася. — Пусть так будет.

Смерть улыбнулась шире, обхватила Касино лицо ладонями, посмотрела в глаза. Лицо ее было бледным, как высохшая косточка, плыло у Каси перед глазами: то старухино лицо это было, то вдруг Касе Мила примерещилась, то матушка, то Василинка даже. А потом вдруг стало оно черепом голым, а в глазницах — не слепые бельма, а звездная темнота. Кася охнула и провалилась в темноту эту, как в сон.

Снится Касе, что она — мышь. Сидит под полом в избе, чистенькой, не бедной. На улице холодно, предзимье — морозец с утра и листья пожухлые в инее, вот и поползло все в дома, в сени, в бани, в хлева прятаться. И нечисть, и зверье мелкое, привычное соседиться с человеком.

Тихо в доме, замерло все. Непривычно тихо, неправильно, не долго быть так в месте, где люди живут. И огонь в печи пылает, пеклось там что-то, но уже до углей спеклось — забыла хозяйка, не вынула вовремя, испортила еду. Мыши не страшно, ей все равно до людей — лишь бы тепло было, а Касе вот страшно.

Она из мыши становится девицей — и сидит в углу, за печной занавесью, погружается в не свой страх, лютый, такой, от которого мысли путаются и руки дрожат.

Сидят они вдвоем теперь, боятся — и Кася, и незнакомая девица, одетая в чуждую одежку: подол покороче, чем Кася привыкла, рубаха покроя иного, безрукавочка поверх вроде той, которую Касе Тонда давал. И волосы в две косы заплетены, не в одну. Чужачка.

Нет, понимает Кася, это она сама здесь чужая. В чужой земле гостит. Чужими глазами на мир смотрит. Чужими ушами вслушивается в тишину и чужую мысль ловит, что тишина эта — страшная.

Слышит вдруг — голоса, злые, веселые. Слышит — звон, будто сбруя конная, будто чешуя шелестит. Слышит — смех, гогот мужской. И шаги слышит: идет кто-то.

И Касе страшно, а девице незнакомой — еще страшнее.

Отворяется дверь, в избу заходят трое. Пахнет от них брагой, лошадиным потом и кровью еще пахнет. Лютой злой удалью, которая как в голову ударит — так все нипочем, и бог не пастырь, и черт не брат.

— А девка-то где? — говорит один голос, молодой и задорный.

— Как мыша затихарилась и сидит, — отвечает другой, грубее.

Третий человек молчит, но Кася от чего-то знает, что он и есть — самый страшный. Его боится чужачка. Молится, вон, в испуге, будто беса отогнать хочет.

А они ходят по избе, ходят вальяжно, лениво почти, как по своему дому. Будто знают, где она прячется, но играют с ней, подкрадываются медленно.

— Витушка, — зовут. — Вита, где ты? Отзовись, родная, жених твой приехал!

Кася чувствует: Вите от того ласкового зова только страшнее, сердце в груди холодеет, пот прошибает, губы немеют.

— Надо тебе оно, Мстислав Велемирович? — спрашивает один, тот, который про мышь говорил.

Так спрашивает, будто неохота ему возиться.

Мстиша не отвечает — хмыкает только, подходит к занавеси, топчется у нее, медлит. Кася глазами Виты видит острые носки его сапог. Ох, щеголь!

Кто-то кричит на улице, резко, крик обрывается, как отрубили.

Занавеска отлетает в сторону — и Кася — Вита! — оказывается лицом к лицу с княжичем.

Красив он — слов нет, глаза ясные небесной синевой сияют, кудри золотые, стан строен и тонок. Кафтан бархатный на плечах сидит, как влитой, шапка с пером на голове лихо заломлена, сапоги блестят новизной. На пальцах перстни золотые, тяжелые. И улыбка злая лицо красивое перечеркнула, исказила — ничего хорошего не жди, девица!

Кася становится Ольгой Заступницей на иконке, печальными глазами святой смотрит на то, как тащат Виту из запечного угла, как смеются над ней, как задирают юбку, как делают с ней злое, плохое, страшное.

И никто не приходит — потому что, и Кася видит это глазами соседской кошки, некому прийти, во дворе все свои лежат, а чужие — по домам сидят, носа не высунут. Княжича боятся.

Кася знала, что в мире есть зло, но то ли святые ее берегли, то ли батюшка — зла она того почти и не видела. А тут — увидела, и тошно стало даже не от самого зла, а от своего бессилия. Сон же это — не вмешаешься.

Или не сон?

Касе снится: горит она вместе с избой, вместе с Витой, с Витушкиными родными, мертвыми — рука княжича пощады не знала. И вместе с Витой Кася шепчет уже не молитву — проклятие.

— Был ты человек, — произносит Вита разбитыми губами. — А поступки — звериные. Так стань ты хуже зверя, потому что зверю добро ведомо, а твое сердце — оно черное, холодное, злое. Не нужно тебе сердце — съест его Волчок, съест — и ты им станешь.

— Был ты человек, — говорит Вита, глядя мертвыми глазами в потолок, занимающийся пламенем. — А станешь не человеком и не зверем. Голодом будешь маяться ненасытным, холодом будешь окружен лютым, никто тебя не полюбит, раз сам любить не сумел. Не давал ты воли другим, так пусть волчок тебя заневолит, станешь его рабом, от тоски завоешь. Кости сломает тебе, жилы вытянет, кровь твою прольет волчок и в темный лес утащит.

— Был ты человек, — говорит Кася вместе с Витой. — А станешь Волчком. Язык мой — ключ, запру слова, боль моя — залогом станет, смерть — печатью, — выдыхает Вита — и Кася с ней.

И умирает.

Кася открыла глаза, не поняла, где находится, чуть не подскочила, но мягкие руки — не мамины ли?! — ее удержали.

— Т-с-с-с! — шепнул тихий голос. — Поспи еще, Кася, не время пока.

Под щекой была мягкая подушка. По волосам гребень скользил легко, спутанные в реке пряди ложились после него, как шелковые. Будто и не было в них водорослей и веточек. Будто не тащила Касю неведомая сила под водой. Будто не у Смерти в гостях Кася была, а у бабушки… или у матушки в горнице заснула, маленькая совсем, крошечная Касенька.

— Спи, Кася, — сказала Смерть, заплетая ей косы. Была она сейчас не старухой страшной, а кем-то другим, добрым, ласковым.

— Еще не вся сказка рассказана, еще не весь сон приснился. Смотри, что дальше было.

Пальцы ее, обычные, человеческие, не костлявые, взяли алую ленту — и пропустили между Касиных прядей. И Кася снова глаза закрыла — и увидела сон.

Кася спит и кажется ей, что она — парсунка, намалевана на деревяшке и смотрит на княжича со стены.

А того ломает, выворачивает всего в широкой постели. Выгибается позвоночник под немыслимым углом, встает княжич на четвереньки — и тошнит его кровью. Растут руки-ноги, серой шерстью покрываются. Ломаются и срастаются кости. Человеческое лицо становится звериной мордой, скалится клыками, стекает слюна пополам с кровью.

И вот уже не человек на постели лежит, а нечто среднее между волком и человеком. Страшное оно, неправильное, поломанное.

Ставни открыты, заглядывает в окно тоненький месяц, осторожно, будто тоже боится того, во что княжич обратился. Звезды дрожат, ветер притих, всему вокруг страшно. А княжич лежит на простынях кровавых, дышит едва-едва, привыкает к Волчку, который пришел — и себе его забрал, как Вита сказала.

Кася спит — и кажется ей, что она паук, что сидит в углу и смотрит, как читает княжич страшные книги. В книгах тех — не божье слово, а другое, темное, страшное. Ищет князь способ Волчка прогнать, но не находит. А потом другое ищет: как с ним сладить, как воле своей подчинить, как стать с ним целым, единым, сильнее и злее стать. И это уже — находит.

Кася спит — кажется ей, что она мышь, что она птица, что она — паук, что она вдруг — старый князь Велемир, которого сынок задрал во дворе поместья в час, когда ночь в рассветные сумерки переходит. Касе не больно, только страшно видеть кровь на снегу, распоротый живот, то, как тепло жизни на морозе превращается в пар.