Возница, которого звали Вейко, прямо ни о чем не спрашивал, но болтал много и за этой болтовней будто бы пытался выведать, что же это за ученик у Тонды и откуда он. Говор у него был непривычный, но Кася быстро приноровилась его понимать.

— Тут деревенек-то немного, вдоль реки разбросаны. Мы в Листвянках живем, к востоку ближе — Темная гать, а еще есть Порожек, Козлики и Бортников дол. Тонда наш вон, за день все обойти может. Рядышком стоим, соседствуем.

Кася кивнула, хотя Вейко и не мог этого видеть.

— Был еще Мельничий ручей… — Вейко замялся, поцокал языком. — Но то дела минувшие. Ты лучше скажи, Кутжа, — чужое имя, которым назвалась Кася, прозвучало дико. — Сам-то откуда?

— Из… — начала было она, но поперхнулась.

— Из Черноводья, — ответил за нее Тонда. — Как я сам.

Этого хватило, чтобы Вейко на время замолчал.

— Как жена твоя, Вейко? — спросил Тонда, когда молчание сделалось тяжелым и вязким.

— Потихоньку, господин знахарь, — ответил возница. — Твоими стараниями — поправляется. И ребятеночек не хворает. Глянешь?

— Как пойдет, — Тонда хмурился, оглядываясь по сторонам. — Для начала посмотрим, что с вашей мерзлячкой сделать можно. И можно ли после этого к детям лезть.

Вейко не отозвался. Он пробурчал что-то себе под нос, выругался на лошадей и хлестнул хлыстом по воздуху. Кася подумала, что две лошади в санях — это много для простого знахаря, значит — дело и правда важное.

— Дурные девки, — сказал Вейко сердито и так, чтобы они слышали. — Знают, что время недоброе, а лезут со своими гаданиями… Вот и примерещилось, видать, в ночи что, вот и помешалась. Я своей старшей всыпал по первое число, как узнал, что она тоже ходила, — добавил он — не самодовольно, скорее уж с беспокойством. — Сидит теперь за пряжей дома, злится, но хоть не страшно за нее. Ох, грехи наши… — вздохнул он и присвистнул, прикрикнул на лошадей.

Касе хотелось расспросить подробнее, но она боялась выдать себя или полезть, куда не надо. Поэтому Кася молча слушала.

Тонда покачал головой.

— Будто сам по молодости не искал приключений на зад, — пробормотал он.

— Что? — переспросил Вейко.

— Говорю, по темноте будем возвращаться назад! — ответил Тонда как ни в чем ни бывало.

— Так у нас заночевать можете! Найдем местечко!

— Посмотрим, — ответил колдун и дальше они ехали молча, только Вейко завел какую-то песню, невеселую, тоскливую.

Кася смотрела по сторонам, на чужой лес, на незнакомый мир, и казалось ей, что мир этот присматривается к ней, тянется из-за еловых зарослей, хочет познакомиться. Это было незлое любопытство, но оно пугало, и Кася не выдержала — и отвернулась, замоталась в воротник, прятала в нем нос и, пригревшись, дремала, пока впереди не показались ограды и крыши деревни.

Дома здесь были большие, на всю семью. Резные столбы у крылец, резные наличники, коньки, украшения на крышах — все крашено белым, похоже на кружева. Где птицы дивные на стенах нарисованы, где — звери, цветы и ягоды. Богатая, красивая деревня, ухоженная: снег расчищен, прибрано все.

Сани остановились у одного из домов на окраине, маленького, будто вросшего в снег по самые окна. Из трубы поднимался дым. Хлипкий заборчик из серых досочек отгораживал двор, на столбиках, торчащих из снега, висели битые горшки и даже козий череп.

— К колдунье отвезли? — спросил Тонда.

— А куда еще? — сказал Вейко и слез с козел, пошел к крыльцу. — Сейчас, проверю, не померла ли.

Кася с Тондой вылезли из саней. Ноги затекли в поездке и Кася немного походила туда-сюда, осматриваясь.

Деревня стояла на холме. Отсюда было видно спуск с него, а за ним — широкий разлив реки, покрытой льдом, бело-голубой простор, заснеженный лес и где-то там, чуть дальше, еще одну деревню на другом холме, побольше этой, и церковь, у которой раскинулось деревенское кладбище.

Лаяли собаки, ржали кони, из дворов доносились людские голоса, квохтанье кур, чья-то ругань, звон ведер и цепи, поскрипывание колодезного ворота.

— Заходи, знахарь, — велел Вейко, высунувшись на крыльцо — уже без шапки.

На его голове блестела круглая лысина, вокруг которой, как трава вокруг озера, росли темные короткие волосы, влажные от пота.

Тонда кивнул и вошел в дом первым, Кася — Кутжа — за ним, стряхнув с валенок снег у порога.

Внутри было темно, тепло и пахло так…

— Нет, — прошептала Кася.

Тонда обернулся и посмотрел на нее.

— Смертью пахнет, — сказала она так же тихо.

— А чем же еще? — колдун снял шапку и накидку из шкур. — Пойдем, ученик, посмотрим, с чем работать нужно.

На скамье у печи лежала девушка, не старше самой Каси. Вся закутанная в одеяла и шкуры, она казалась тонкой, как будто сделали ее из снега и льда, вылепили всю — и она в тепле начала таять, сереть. Губы были синие, щеки — запавшие, кожа — тонкой, как бумага, на которой Касин батюшка письма писал, и такой же высохшей.

А еще она была ледяной: Кася дотронулась до девушкиного лба и ойкнула, потому что ожидала, что от него жаром повеет, но нет — холодом едва не обожгло.

Девушка открыла глаза, безумные, темные от расширенных зрачков.

— М-ме-е-рзн-ну, — прошептала она сухими губами. — Х-х-хол-лод-дно м-м-мне, с-с-сестра!

И на Касю так посмотрела, что страшно стало — голодным был этот взгляд, звериным почти.

— Д-дай-й… — бледная ручка потянулась к Касе, но Тонда перехватил ее, закутал девушку в одеяло покрепче и шепнул что-то на ухо — та и заснула, спрятавшись в шкуры с головой, только макушка торчала, да коса вилась — седая почти, вся в серебре, будто инеем покрытая.

Он велел всем выйти вон, кроме старухи-колдуньи: ее он вежливо попросил нагреть водицы и молиться по-своему. Еще Тонда позволил остаться девушкиной матери — той было велено сидеть тихо и отвечать, только если спросят, ничему не удивляться и не двигаться, пока не скажут.

— А ты стой и смотри, — сказал колдун Касе. — Надо будет — сам попрошу.

Он закрыл все двери и ставни, запалил свечу, которую вытащил из своего мешка вместе со связками трав, тонкую, из темного воска, от лампадки, висевшей перед образами святых.

Старушка молилась в уголке — Кася таких молитв прежде не слышала. Было это похоже на тот заговор, который ей Казимир подсказал: не только к святым он обращался, не только к богу всевышнему, но и к заре светлой, к воде быстрой, к огню живому и к земле сырой. К луне, к звездам и к солнцу. К птице-веретенице, той, что каждый боится, никто от нее не укроется — ни царь, ни царица, ни красна девица…

— Ти-и-хо, — ласково сказал Тонда, и Кася посмотрела в его сторону.

Он стоял у лавки, а девица, только что лежавшая без сил, к свече в его руке тянулась, выгибалась вся, цеплялась за рукав Тонды, за полы рубахи, будто забраться по нему хотела и огонечек отобрать.

— Кася, — позвал Тонда так же ласково, и Кася подумала, что он ее позвал, но обращался колдун не к ней. — Касимира!

Кася — другая Кася, которая на лавке, вздрогнула вся и будто бы от наваждения очнулась.

— Хол-лодно, — произнесла она печально. — Матушка, холодно мне.

Мать ее, сидевшая на лавке, только дернулась, будто от боли, и по слезам ее потекли слезы.

Старушка-колдунья продолжала молиться.

— Кутжа, — позвал Тонда ученика. Касю. Катаржину. — Возьми со стола полынную связку и нож и подойди сюда.

Кася послушно выполнила то, о чем он просил.

Тонда передал ей почти уже догоревшую свечу и велел поджечь травы и тут же притушить пламя, чтобы связка только тлела медленно и дымила. Нож он забрал, резанул им себя по ладони, сбоку, где мяса побольше и приложил руку ранкой к губам Касимиры. А та… А та как щенок к мамкиной груди присосалась к этой ранке, чуть не заурчала, лицо сделалось довольным-довольным.

— Я что сказал? — почти рявкнул Тонда и Кася вспомнила, что должна была зажечь пучок травы.

Полынь пахла остро, горько, и дым ее горчил тоже. Свеча оплавилась, растеклась в пальцах жидким горячим воском, обожгла — Кася выронила ее.