Он замолчал и снова взялся за ложку, поскреб в горшке, добыл куриное крылышко и смолотил его целиком, с костями и кожей.
Тонда сидел и хмурился.
— Што, колжун? — спросил его Демьян, не переставая хрустеть. — Ешть што шкажать?
— Есть, — ответил Тонда. — Но помолчу пока.
— И мне ешть, но я молчать не буду, — Демьян дожевал, вытер рот тыльной стороной ладони, уперся руками в колени и совсем не по-детски посмотрел на Касю. — Я, хозяйка, задачку твою не выполнил, значит, и платы с тебя не возьму.
Кася почувствовала, как у нее сердце в груди ухнуло от счастья, как дыхание перехватило.
— Но я тебе другое скажу, что колдун этот забыл рассказать, — начал Демьян. — Во-первых, Кася, даже если найдешь ты Богданово тело и запрешь, чтобы не ходил по ночам, если даже хорошо запрешь, что он никогда не вырвется, он все равно до своего срока беспокойником будет. Верно я говорю, Тонда-чародей? — посмотрел он на колдуна.
Тот лишь кивнул и руки на груди сложил.
— Это как это? — не поняла Кася.
— А так это, — передразнил черт. — Будет лежать в земле и маяться, пока срок его не придет. Во сне может являться еще.
— Не будет он во сне являться, — сказал Тонда. — Это ты уже загнул.
— А ты рассказать забыл. Подумал, небось, что Кася, пусть и дурища балованая, девица добрая, она и мертвеца пожалеет, и не стал говорить. А я, колдун, правду люблю, пусть и черт. Я лучше скажу — больно будет, но зато честно. Так что, Касенька, — Демьян посмотрел на нее, не улыбаясь, но будто ласково. — Сама ты от мертвеца избавишься, а вот его самого от голода и тьмы не спасешь.
— А что надо, чтобы спасти? — спросила Кася.
Она представила себе, как лежит Богдан во тьме, лицом вниз, и землю грызет. Не страшно стало — жутко, противно так, и от мысли, и от себя.
— А вот я к тому веду, — подхватил черт. — Чтобы мертвого от несмерти освободить или судьбу переплести, срок отмеренный сократить или продлить, это надо идти к той, что над всем этим власть имеет. Это к Смертушке на поклон идти надо. У нее попросишь для Богдана покоя, а там уж как она скажет… как решит…
— К смерти? — непонимающе переспросила Кася.
— К ней, к ней, — кивнул черт. — Что, не веришь?
Кася помотала головой, крепко сжала губы.
— А вот всякое в мире есть, и бог есть, и черти, и святая Серафима была, это я тебе говорю, Кася. Я и Ольгу-заступницу знавал, она меня как-то в пекло отправила за баловство. И Смерть есть, которая каждому срок отмеряет и нити судеб на полотне в один узор складывает.
Он замолчал, дав Касе время, чтобы подумать, но почти тут же продолжил, обращаясь будто бы ни к кому:
— Я еще подумал, что в Мстишкины земли если идти, то надо, чтобы помогал кто-то. Кто-то большой, над колдунами и упырями стоящий. А то страшно, — Демьян хитро улыбнулся. — Вдруг Волчок зубами щелкнет — и нету ни колдуна, ни девки дурной. Один черт останется, плакать будет.
Кася пропустила дурную девку мимо ушей, спросила прямо:
— Как к Смерти попасть?
— Помереть придется немного, — сразу же ответил Демьян и снова полез в горшок — придвинул его к себе и заглянул внутрь, засунул руку, пытаясь достать что-то, что лежало там на дне. — Так, на полпальчика, одной ногой. Вон, колдун тебе об этом лучше расскажет, чем я. Я-то черт, создание в некотором роде бессмертное. Не мне тебя таким премудростям учить.
И он посмотрел на Тонду.
Кася тоже посмотрела.
Колдун сидел, сгорбившись и скрестив руки на груди, похож он был на больную курицу, нахохлившуюся в углу птичника.
— Казимир Кирьяновский мне кое-что сказал, да и сам я искать умею, — начал Демьян, хитро улыбаясь. — Сразу, как про Мстишу выяснил, думать начал. Я черт смекалистый. Знаю теперь, есть у тебя договорок один, но не с нашей братией нечистой, а с кем-то посильнее да постарше. С кем-то, кто в этом деле помочь способен. Если, конечно, правильно попросить…
— Есть, — ответил колдун неохотно.
Плечи он расправил, но рук не разомкнул. Ноги расставил пошире, оперся на них, будто боялся, что черт на него дунет — и собьет на пол.
— И с кем же? — спросила Кася тихо, потому что голос ее срывался.
Демьян хохотнул над ее непонятливостью.
— Со Смертью и есть, — сухо, сквозь зубы ответил Тонда, а потом встал и вышел из избы в раннее зимнее утро, черное, как вода в полынье.
II
За Тондой приехали, едва рассвело. Кася услышала лошадиное ржание, звон бубенцов, поскрипывание полозьев. Она так и не заснула больше — поворочалась на печи, поплакала и встала по-хозяйски хлопотать. Демьян ушел в баню, как ему велел колдун, и домовой вылез из-за печи, обернулся котом, под ногами вился.
Тонда принес воды, наколол дров и снова уселся с вязанием. Ждал, пока будет готова каша. Он помалкивал, не лез к Касе и она к нему тоже не лезла — побаивалась.
Ночной разговор не то, чтобы рассорил их, но Кася поняла: бед она принесла больше, чем думалось, и колдуну это не нравится. Ей и самой не нравилось. Будь ее воля — она бы осталась дома, в Старореченске, а не сидела бы сейчас за столом в избе, потерянной в чужих лесах.
— Пойду гляну, кого там принесло, — сказал Тонда.
Он накинул лисью шубу, висевшую у двери, и вышел. Кася помедлила, но выскочила за ним — хоть подслушать, кого там принесло.
В сенях было зябко, а с улицы так вообще тянуло влажным речным холодом, неприятным и липким. Кася прислушалась: голоса Тонды и того, кто приехал, едва долетали до ее ушей. Она различала слова, вылавливала их сквозь лошадиное ржание, топот и собственное дыхание, ставшее отчего-то слишком громким.
— Так это… — сказал приезжий. — За тобой велели ехать, знахарь.
Тонда проворчал что-то.
Ему ответили, но эти слова проглотил всхрап лошади.
— Да тихо ты! Дурная кобыла!
Шлепок. Ругань. Звон бубенцов.
— Так что, знахарь? Поедешь? Или что мне своим сказать?
Кася не услышала, что Тонда ответил. Она вернулась в дом, уложила косу вокруг головы, подвязала платком — а сверху надела старую колдунову шапку, которая тут же на гвозде висела. И когда он вернулся, взлохмаченный и сонный, заявила:
— Я с тобой поеду!
— Вот те на! — ошарашенно развел руками Тонда.
Кася шмыгнула носом.
— Скажусь твоим учеником!
Тонда окинул ее испытывающим взглядом, обошел сбоку, голову склонив, покачал головой. Кася думала — все, откажет. Она готова была в ноги упасть, умолять, голосить — не потому что хотела отсюда выбраться, а потому что поняла, с чего вдруг у Тонды с утра гости.
Потому что Богдан-мертвец добрался до кого-то здесь, в деревнях. А кто его привел? Она, Кася. Значит, нельзя в стороне оставаться, сама же себе не простит.
Колдун же молча открыл сундук, тот, в котором хранил одежду и который Кася недавно перетряхивала. Покопался в нем, бормоча себе под нос “это не то, и это”, и вынырнул, держа в руках безрукавочку из лоскутов и еще одну, совсем новую шапку, валяную, красную, с узорной лентой по краю.
— На вот, — протянул он Касе свои находки. — Приоденься… ученик.
Кася чуть не расплакалась от радости.
В этой одежке она и правда за мальчика-подмастерье легко сошла, возница их, невысокий мужичок, еще не седой, но жизнь поживший, с окладистой бородой и усталыми темными глазами, ничего не заподозрил. Только удивился — откуда, мол?
— Откуда надо, — беззлобно ответил Тонда и они вместе с Касей залезли в сани.
Теплый запах лошадей, сена и капусты, которой тянуло от возницы, успокаивал. Касю будто бы завернули в одеяло, пропитанное домашними запахами, знакомыми, уютными, обычными и от этого на душе стало спокойно и хорошо. Неправильный, чужой мир отступил, отпустил ее из своих острых когтей, и пока они ехали — ох, как было хорошо! Сначала сквозь лес, совсем не такой страшный, как ночью, потом — по полям и перелескам, вдоль реки и через нее, по блестящей зимней дороге, по льду и снегам — звенели бубенцы, морозец ласково щипал за щеки и скрипели полозья, стучали лошадиные копыта. Кася смотрела по сторонам и невольно радовалась ясной синеве неба, снежным искрам, быстрому бегу.
