Тонда сжал губы, едва зубами не проскрипел, нахмурился зло.
Кася охнула и закрыла рот ладонью. Она поняла, что мертвый этот, должно быть, жил где-то недалеко, и Тонда мог его знать. И это она, Кася, виновата, что привела за собой беду.
А в Старореченске, дома? Там-то что? Может, и там по ее вине люди гибли?
— Псом я быстро бегаю, — Демьян поковырял в зубах длинным острым когтем. — Но соображаю плохо. Так что когда понял, что до рассвета придется ждать, пока Богданушка успокоится и нагуляется, время уже прошло. Пошел я в другую сторону — не куда он шел, а откуда пришел, и тут-то мне повезло. Нашел, в какой стороне упырево лежбище. Но на этом мое везение закончилось.
Он замолчал, ковыряясь в зубах.
— Так что там? — спросил Тонда.
Кася видела, что колдун сидит встрепанный, сонный, но держится, слушает черта. Темнота все еще сохранялась — значит, ночь стояла глубокая и до рассвета было далеко. Может, ходил мертвый Богдан где-то поблизости, караулил в ночи тех, кому хватило ума выйти одному за околицу.
— А там, — Демьян понизил голос до шепота. — А там, колдун, сидит то, что меня не пустило. Зубами клацнуло, хвостом махнуло — я только уши прижал, на зад присел и заскулил. Куда Богдан ушел, помнишь? — спросил он Касю. — Тогда, летом.
Та помотала головой: не помнила совсем! Вроде Кутжа говорил что-то, объяснял, но у Каси за полгода все из головы выветрилось.
— Знать не знаю, — сказала она. — Он с наемниками ушел, с дядькой Щукой и его парнями. Слышала только, что в приграничье шли, что там разбойники шалят, а куда — не говорили мне.
— Вот дуры вы девки, — сказал Демьян беззлобно, но у Каси снова щеки вспыхнули. — И растят вас дурами. То вам не скажи, это не расскажи, а когда до дела важного доходит — пользы от вас, как от шелкового платочка в мороз, ни срам прикрыть, ни согреться.
— Неправда! — возмутилась Кася и подскочила.
Тонда сделал ей знак, мол, сядь, но Кася не послушалась.
— Неправда! — сказала она твердо.
— Что же ты тогда не знаешь, куда жених твой пошел с разбойниками воевать?
— Так он и не жених мне, — ответила Кася, задрав подбородок. — Я ему ничего не обещала и замуж за него не собиралась идти.
— А он звал? — зачем-то спросил Демьян.
— Звал, — сощурилась Кася. — Сбежать с ним предлагал. Только не стоил он того, чтобы с ним сбегать!
— Это тебе мамка твоя особо умная сказала что-ли? — усмехнулся развязно черт. — Она у тебя шибко правильная, Кася, я таких баб, кислых и холодных, давно не видал.
— Да как ты…
Тонда сидел рядом, скрестив руки и чуть откинувшись назад, и даже не смотрел в их сторону. Кася понимала, что он слушает, и даже догадывалась, что колдун не вмешивается по каким-то своим причинам, но злилась сейчас и на него тоже. Ей мерещилась ехидная улыбка за кудрями, закрывшими лицо.
— А вот и смею, — сказал черт и стукнул кулаком по столу. Негромко получилось — кулачок-то маленький! И сам Демьян из мальчишки ни в кого превращаться не спешил. — К людям надо по-людски относиться, а не как к вещам, а ты с парнем погулять погуляла — и бросила, как только тебе сказали, что он-де тебе не пара. Нехорошо, Кася.
Кася вытерла рукавом слезы.
— Неправда! — всхлипнула она. — Мне сказа… Сказа…
— Так, хватит, — наконец, вмешался Тонда. — Чего ты ее довел?
Он встал и шагнул к ведру с питьевой водой, зачерпнул ее ковшиком.
— А того, — ответил Демьян. — Что я черт злоехидный, дело мое — с пути сбивать и мысли путать, а слезы девичьи — мне что вино сладкое. Ладно, ладно, — он посмотрел, как Кася жадно пьет воду и старается не икать. — Хотел понять, есть ли в сердце любовь или хотя бы жалость. Злость вижу, любовь — нет, а жалость… А жалость есть. Иначе не подошла бы к нему тогда, у мостков. Так что тебе сказали, Кася?
— Что игрок он, — буркнула Кася, не смотря на черта — не хотела его видеть. — Что отца моего обманывал, и свою мать обманывал. Что не любил он меня — из корысти со мной ходил… Ты думаешь, мне больно не было это узнать? — спросила она, все еще не поворачиваясь. — Что сердце мне не разбило то, что друг мой милый — лжец и хуже пьяницы?
— А ты не думаешь, Кася, что тебе самой наврать могли? — спросил Демьян уже мягче. — Или не наврать, но сказать о вещах не так, как они были на самом деле?
Кася снова всхлипнула.
Она тогда не думала об этом, приняла слова Маржаны, как должное, и даже не стала их проверять. Да и Богдан, как дали ему отворот, так и не искал разговора. Она тогда подумала — потому что понял, что раскрыли его. А теперь думала — может, потому что на самом деле любил? Потому что боялся в глазах ее себя уронить? Потому что горд был?
Касе захотелось к матушке: спросить ее, что и как, и послушать, что скажет, как успокоит свою непутевую дочь. Хотелось оказаться в крепких отцовских объятиях, пожаловаться, узнать правду, услышать отцовский ответ — он всегда умел найти правильные, хорошие слова, даже когда был недоволен. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Маржаной гуляли, и вместо того, чтобы слепо верить, сбежать в дом Оксаны — и там уже самой спросить, что и как. Но Кася…
— Но Кася, конечно, старших слушать привыкла и верить им беспрекословно, — цокнул языком черт.
Может, прочитал ее мысли, может — угадал их.
— А поступать привыкла — так, как бог на душу положит, — сказал Демьян — и посмотрел на Касю хитрым, злым взглядом.
Кася вспомнила разговор с матушкой, когда сама же и сказала, что не пойдет за Богдана, что знает — он ей не пара, не судьба ее. И как уже после этого разговора позволила себя поцеловать, как подарок приняла, как сердце в груди часто билось, как щеки алели и как было на душе легко от счастья. Только счастье это она сама же в руках не удержала, отпустила легко, когда оно жечься начало.
Прав был Сенечка, ой, как прав! Только о себе Кася и думала!
Даже не навестила Оксану потом! А почему? А потому что матушка сказала, что…
Тонда зевнул, глубоко и громко, даже рот не прикрыл.
— Ты от главного в сторону ушел, черт, — сказал он. — Говоришь, нашел, где мертвец в землю лег?
— Нашел, — сказал Демьян. — Только не подобраться мне к нему было. Там зло сидит большое, больше меня и страшнее. Это я — черт маленький, подай-принеси, через лес перенеси, а там, колдун, лихо настоящее засело и сидит в довольстве. Это земли Мстиши, Волчьего князька, слышал о таком?
Тонда с шумом выдохнул воздух и нахмурился.
— Слышал, как же не слышать, — ответил он спокойно и холодно.
— Сам же, небось, про него подумал первым делом?
— Отрицать не буду.
— И что скажешь теперь? — спросил Демьян.
— А ничего хорошего, — ответил Тонда.
Кася перевела взгляд с черта на колдуна, с колдуна на черта. Дышала она часто, приоткрыв рот, потому что от слез нос забился, а сморкаться в рукав или пальцы Кася постеснялась.
— Мстиша этот — колдун, — сказал Демьян Касе. — Колдун, убийца и оборотень, что первым было — разное говорят. Но не важно это, а важно то, что это к его землям твой Богдан пошел с дядькой Сомом… или как там его, Щука? Видать, как пошел — так и остался на этих землях, а они, Кася, колдовством отравлены, как вода, когда в ней дохлятина лежит, трупным ядом отравляется. Вот Богдан и стал упырем. Так бы и бродил по Мстишиным землям, выл по оврагам и зайцев жрал, но любовь твоя помогает оттуда выйти, — ехидно добавил черт. — Великая сила эта любовь.
Кася пропустила ехидство мимо ушей, пусть и кольнуло оно больно.
— Это Мстиша их так… отравил? — спросила она.
Она чувствовала себя невежей, но откуда ей было знать что-то о колдовстве? Вот и спрашивала, что понять не понимала. Лучше же спросить, чем опять прослыть дурой-девкой?
— А кто ж еще, — ответил черт. — Мстиша и так поганцем слыл, а как волчком стал — открыл для большого зла дверцу в мир человеческий. А большое зло — это не маленький черт и не городская ведьма. Оно и людей, и землю травить начинает, умы баламутит, с верного пути сбивает. Потому и смута такая была. Потому и ходил дядька Окунь со своими мальками разбойников укрощать. Разбойников они, может, укротили, а на лихо большое силенок не хватило. Мстиша-то жив все еще.
