Она чувствовала, что вот-вот снова заплачет — от страха, несправедливости и от того, что любовь — она вот в такое превращается, в голод, страх и тоску. Будь дело в бусинке — она б ее выкинула, не задумываясь. Будь между ними с Богданом что-то большее, чем летние встречи, обещание какое или еще что — и Кася бы сказала себе, что сама виновата. Будь в самой Касе любви чуть больше, думай она о Богдане, как о том, кого хотела бы ждать, может, знала бы она сейчас, что чувствовать. Но Кася не знала и потому сидела, замерев, и только слезы по лицу текли.

Жалко ей было саму себя, матушку с батюшкой тоже, а уже потом — Богдана. Но и его тоже жалко было. Никому такого не пожелаешь — упырем стать, маяться после смерти, черным голодом мучаться.

Тонда тоже молчал. Он так и не ответил на ее вопрос, снова задумался, снова сидел и постукивал пальцами о стол. То ли ждал чего-то, то ли не знал, что сказать.

В печи потрескивали дрова, домовой ворчал, но уже тише, будто бы смирился с чертом в гостях. Сам Демьян тоже притих, голову в плечи вжал и был сейчас похож на злого старика, запертого в мальчишеском теле.

— Ходить будет — пока срок его не выйдет по миру ходить, — сказал Тонда, наконец. — Кто знает, сколько ему отмерено еще было: пять лет, десять, все пятьдесят.

Кася представила себя монахиней в монастыре святой Серафимы, старушкой уже, которая по ночам вслушивается в темноту — не ходит ли за монастырской стеной мертвый жених? Не зовет ли?

— Но есть способы заложного если не упокоить, то остановить. Отвадить, — сказал колдун. — Для этого надо лежку найти и тело.

Кася содрогнулась от мысли, что нужно к упырю в пасть лезть, но кивнула, мол, слушает.

— Если похоронили его, будет могила, если не успели — то яма может быть, чужая могила, покинутая изба с глубоким подполом. Что нашел, там и остался. Главное, чтобы днем там темень стояла. Он же только ночью вылезает, днем спит, сил набирается и от солнца прячется.

— И что же, — спросила Кася, вспомнив, что бабушка рассказывала. — Надо будет колом ему грудь проткнуть? Или голову отсечь и в ноги положить?

Тонда рассмеялся, но как-то невесело.

— И так можно, — сказал он. — И сжечь можно. И просто вниз головой зарыть. Или колдовством запереть понадежнее. Молитвой тоже запереть можно, если найти попа, который такое умеет.

— А ты таких знаешь? — спросила Кася.

— Знаю, — кивнул Тонда и посмотрел на черта. — И могу о помощи попросить. Но прежде надо Богданову могилу найти… или не могилу.

— Что ты смотришь на меня? — спросил Демьян. — Люб тебе, что ли?

— А то и смотрю, что смекаю: сможешь ли отследить мертвеца, если снова явится?

Демьян вскинул подбородок:

— Смогу! — фыркнул он. — Чего не смочь-то? Я и так смогу, я ж его за ногу тяпнул, пока псом вокруг бегал.

Глаза Тонды вспыхнули.

— Славно! — улыбнулся он. — Тогда, значит, иди и поищи. Хватит тебе ночи на это?

— Чего это ты мною распоряжаешься, как господин? — возмутился Демьян и стал как будто бы больше.

Начал из мальчишки превращаться в темного, страшного.

Тонда посмотрел на него, усмехнулся.

— Ты здесь не гость, а слуга, — сказал он.

— Так не твой! — огрызнулся черт. — Захочу — избу твою по бревнышку разнесу!

— Тогда не помогу Катаржине, — так же спокойно ответил колдун.

— Хватит! — крикнула на них Кася и выскочила из-за стола. — Хватит, бога ради!

Они посмотрели на нее, Тонда — смущенно, будто забыл, что она вообще здесь, Демьян — недовольно.

— Пожалуйста, Демьянушка, — попросила Кася. — Поищи Богдана…

— Уж богом бы побоялась черта с колдуном заклинать, — сказал Демьян ворчливо, встал и, сгорбившись, пошел прочь. — Доброй ночи, гостеприимный хозяин, — глумливо поклонился черт у дверей. — Доброй ночи, госпожа моя Касенька. Пойду, поищу твоего женишка. Вдруг по другим девкам гулять вздумал?

И исчез в темноте сеней, только пахнуло холодом, пылью и гарью.

— А плата? — спросила Кася, озираясь, будто бы ото сна очнулась.

— Что — плата? — не понял колдун.

— Заплатить я черту должна. И тебе должна, — добавила она. — Не за кашеварство же ты мне помогать будешь.

Тонда моргнул, вздохнул тяжело.

— Плата, — пробормотал он, снова постукивая пальцами по столу. — Плата от помощи зависит.

Кася замялась.

Тонда это заметил.

— Ну? — сказал он. — Чего встопорщилась?

— Казимир просил сказать, — начала Кася и тут же подумала: а вдруг после ее слов Тонда в лице поменяется? Вдруг сразу злым станет? Честно ли это — о долге говорить, когда он так к ней добр? Особенно — о чужом долге?

— Так что дядька Казя сказать просил? — Тонда наклонил голову набок.

— Он сказал, что за помощь мне будет считать твой долг выполненным, — выпалила Кася и посмотрела на колдуна.

Тонда удивленно вскинул брови, почесал бороду, покачал головой.

— Вот оно как сложилось… Хорошо, — он смотрел на Касю прямо и беззлобно. Кивнул: — Добро, Катаржина. Такая плата за помощь сойдет.

Касе было любопытно, что там за долг, но спросить она не осмелилась. Чужое дело, еще и колдовское.

— А теперь спать иди, — велел колдун. — Время позднее уже.

— А ты? — вырвалось у Каси само собой.

Тонда тихо рассмеялся:

— А я еще посижу. Подумаю, может, упускаю чего.

Сон был теплый, глубокий и добрый. Снился Касе дом: батюшка, матушка и сестры. Было в доме светло и хорошо, все на местах, все по местам, сквозь открытые окна солнце ясное смотрит, колокола поют. Звон такой радостный, и свет весенний, и чисто в доме, и на душе легко.

А потом в дверь постучали — и Кася проснулась.

Вокруг была глухая ночная темнота, когда все спят.

Стук снова раздался, стучали в ставни, а не в дверь. Тонда, спящий внизу на лавке, подскочил, домовой — зашуршал, обернулся котом и пригнулся, будто готовился прыгать, зарычал.

— Кто там? — выдохнула Кася.

— Сейчас узнаем, — сказал колдун.

Она слышала его шаги, слышала, как он взял что-то — не то ухват, не то метлу, как грозно стукнул им об пол.

— Кто? — рявкнул Тонда зло — Кася аж голову в плечи втянула, не ожидала от него такого.

— Демьян это! — крикнули в ответ. — Впусти, колдун!

Тонда пошел открывать. Когда они с чертом вышли из сеней, Кася уже спустилась с полатей, запалила светец и сидела за столом, прикусив губу и наматывая конец ленты на палец. Она поняла, что Демьян принес новости, и ждала этих новостей, страшилась их и желала.

— Ну? — спросил Тонда.

Он стоял, скрестив на груди руки.

— Что, “ну”? — Демьян отряхнулся, как большая собака. — А напоить гостя, накормить? Потом уже разговоры обычно ведут.

— Смелый ты, черт, — усмехнулся Тонда и кивнул Касе. — Угости слугу своего, Катаржина. Щи остались.

Кася торопливо вытащила из теплой печи горшок со щами и поставила посреди стола — от запаха у нее в животе заурчало. Пока суетилась, пока разжигала огонь, чтобы воды еще согреть, слушала, о чем черт будет болтать, но тот ничего дельного не сказал: все жаловался на холода, на мороз, а потом угощение нахваливал.

— Хорошая из тебя хозяйка вырастет, Кася, — сказал он, сверкнув глазами. — И ведьма добрая получится, если захочешь.

Кася потупила взор — не хотелось ей быть ведьмой, но было что-то в словах черта такое, от чего щеки зарделись и внутри разлилось тепло.

— Ты лучше слова в дело употреби, — пробурчал Тонда. — Быстро обернулся. Удалось узнать что?

— Удалось, — сказал Демьян, откидываясь назад. Он наелся, ложку к горшку приставил, крякнул совсем не по-мальчишески, а как старик. — Удало-о-ось. И не удалось.

Тонда вздохнул, показывая нетерпение.

— Да не суетись ты, колдун, — отмахнулся Демьян. — Все расскажу по порядку, только не торопи меня. Вдруг важное упущу?

Тонда снова вздохнул, но ничего говорить не стал. Только рукой махнул, мол, давай, рассказывай уже.

— Обернулся я псом и пошел по следу твоего женишка, Кася, — сказал Демьян. — Искать не пришлось — свежий след, смердит — страх, но ничего не поделаешь, пришлось идти. Сквозь лес прошел, поднырнул под него, поплутал тропами особыми, — он зыркнул на Тонду, ожидая вопроса, но тот лишь кивнул. — Богдан этот уже разобрался, откуда силы брать, так что по пути я другого мертвяка встретил. Ну, совсем мертвого, не как этот ваш. На днях узнаешь, колдун, о похоронах — не удивляйся.